Частный детектив в Ростове-на-Дону, Ростовской области и Южном федеральном округе, Тайланде, Сингапуре, Гонконге, Лаосе, Камбодже, Вьетнаме, Китае, Малайзии, Японии
Вы здесь: Главная » Советы » НЕСКОЛЬКО ДЕЛ ИЗ ПРАКТИКИ ЧАСТНОГО ДЕТЕКТИВА
Пятница, 19 Янв 2018

НЕСКОЛЬКО ДЕЛ ИЗ ПРАКТИКИ ЧАСТНОГО ДЕТЕКТИВА

E-mail Печать PDF
- Да, конечно, - отвечал он, - мы бегло просматриваем содержимое оставленных вещей, особенно если они нам кажутся в чем-то подозрительными: ведь там может находиться нечто, запрещенное к перевозкам, - например оружие, наркотики. Вот совсем недавно на Казанском вокзале среди забытых вещей обнаружили взрывчатое устройство. А иногда там бывают скоропортящиеся продукты, от которых нужно срочно избавляться...
- Меня заинтересовал тот потертый коричневый портфель. Вы можете мне сказать, что в нем находится?
- В нем находится... минуточку... в нем какие-то справки и другие незначащие бумаги, - объявил Степаныч после исследования своих бухгалтерских записей. - Портфель хранится у нас уже несколько месяцев, всякий разумный срок его хранения давно истек, так что надо оформлять его на утилизацию.
- То есть просто на мусорную свалку? - уточнил я. - А какие бумаги вы считаете незначащими?
- Незначащими мы считаем все бумаги, которые не являются официальными государственными документами, - солидно начал объяснять мне хранитель утерянных ценностей. - Это может быть личная переписка, разного рода сочинения...
- Ах, вот как?
- А насчет свалки - конечно! А куда его еще денешь? Сам портфель старый, на аукцион его не выставишь, бумаги в нем тем более никому не нужны, даже, как оказывается, и его владельцу, так что...
- Мне он чем-то приглянулся. Я люблю, когда меня окружают старые вещи. Мог бы я в этом случае его забрать себе?
- Да пожалуйста! - обрадовался хранитель. - Нужно только оформить его утилизацию.
Но каждый гражданин нашего отечества знает, что любое оформление - дело бюрократическое. Как выяснилось, каждый акт о списании должны подписать четыре ответственных лица - начальник вокзала, сотрудник милиции, старший багажный кассир, и кладовщик камеры хранения. Как вы сами понимаете, собрать вместе этих занятых людей не представляется возможным. Однако за символический полтинничек ответственное лицо с громадным облегчением избавилось от намозолившего ему глаза портфеля, а сам акт обещало оформить задним числом.
Таким образом, я стал обладателем этого портфеля. Всю обратную дорогу я невольно любовался им: потертая, но мягкая натуральная кожа, потускневшие, но настоящие медные застежки, и форма, благородная академическая форма с аккуратными скруглениями - сейчас таких не делают! Приехав домой, я с нетерпением взялся за его расчистку, и первым делом решил просмотреть попавшие ко мне таким неожиданным образом бумаги. Они были довольно разнородны; часть из них оказалась записками в области профессиональной деятельности хозяина, который, насколько мне удалось разобраться, занимался исследованиями, лежащими на стыке нейролингвистики и программирования. Я в этом деле ничего не понимаю, и сразу отложил эти записи в сторону.
Вторая группа бумаг касалась некоего Александра Васильевича Холмского. Это была официальная выписка от Русского Дворянского Общества, с его гербовыми печатями, в которой приводилось описание генеалогии князей Холмских, а также другие разнообразные справки, выписки и уведомления, касающиеся различных персоналий рода Холмских, последним звеном которого и был Александр Васильевич.
В третьей группе оказались с известной иронией помянутые конторским служакой сочинения, написанные в детективном жанре. Я это понял по заголовкам. К сожалению, мне не удалось выяснить настоящую фамилию автора. Некоторые сочинения были написаны от первого лица, Валерия Борисова, но другие рассказы были написаны от имени совсем иных лиц.
Сначала я заинтересовался бумагами второй группы и решил проверить хотя бы основные сведения на тот предмет, не являются ли и они результатом вымысла неизвестного хозяина портфеля, как и прочие его сочинения. Забравшись во всемирную компьютерную паутину, я довольно быстро получил то, что может получить каждый из вас, набрав на поисковом сайте фамилию "Холмский".
Вот она, эта выписка (правда, в отличие от гербовых бумаг, неофициальная):
Генеалогия русской знати, Княжество Холмское
Столица - г. Холм, в XIX в. отождествляется с с. Красный Холм Тверской губернии, на р. Шоше, в 40 верстах от г. Зубцова.
Выделилось из состава Тверского великого княжества около 1318-1319 гг., доставшись в управление Александру, сыну тверского князя Михаила II Ярославича. После смерти Александра Михайловича (1339) произошел новый раздел тверских земель, в результате чего г. Холм окончательно обособился от Твери, доставшись в удел сыну Александра Михайловича - Всеволоду, который и считается первым удельным Холмским князем.
Почти весь период правления Всеволод Александрович упорно боролся с кашинским князем Василием Михайловичем I за обладание тверским столом. После смерти Всеволода (1364) его сыновья Юрий и Иван поделили между собой отцовскую вотчину и княжили в Холме совместно. Юрий Всеволодович, враждовавший с тверским князем, в конце концов бежал в Москву, а затем в Орду, откуда вернулся с ярлыком на удел, но, не добившись Холма, видимо, вскоре умер.
В 1397 г. его брат Иван отъехал в Москву, где женился на Анастасии, дочери Дмитрия Донского, и получил в управление г.Торжок. В 1400 г. он вернулся в Холм, но спустя два года умер бездетным, завещав свою половину княжества сыну тверского князя Александру Ивановичу.
Один из потомков Юрия Всеволодовича князь Даниил Дмитриевич, оставив Холм, переехал на службу в Москву, стал воеводой у Ивана III, и в 1469 г. участвовал в походе на Казань. Его брат Михаил Дмитриевич, оставшийся на княжение в Холме, в 1485 г. "передался" Ивану III и также отъехал к нему на службу, а его земли вместе с тверскими владениями были присоединены к Москве. В 1576 г. род князей Холмских пресекся.
Но, оказывается, род Холмских не пресекся, как сумрачно утверждает этот официальный источник. Не буду утомлять читателя многочисленными подтверждениями, но другие прилагаемые бумаги с достаточной степенью убедительности свидетельствовали о кровном родстве нашего современника, Александра Васильевича Холмского, профессионального математика, с последним из князей рода Холмских. Среди них была дворянская грамота, дарованная Алексеем Михайловичем мещанину Афанасию Петровичу Звягину, на восстановление его законного дворянства Холмского, выписки из церковных книг о рождении младенцев рода Холмских. Заканчивались бумаги уже современными справками с треугольными печатями сельсоветов и горисполкомов.
Я горячо заинтересовался этим обстоятельством, и принялся подряд читать произведения неизвестного сочинителя. Они оказались в разной степени готовности. Некоторые из них, на мой взгляд, были завершены окончательно, другие были не совсем закончены, третьи находились всего лишь в наметках. Так, наверное, бывает всегда, когда бумаги оставлены их владельцем внезапно. Что случилось с ним, и почему он не разыскивал свои бумаги, а если разыскивал, то почему не разыскал - я так и не смог узнать. Тем не менее, законченные вещи мне понравились, и я после безуспешных розысков автора принялся хлопотать об их издательстве; они мало кого заинтересовали. Тогда я решился издать их самостоятельно. Что, собственно, и делаю настоящей публикацией.
Александр Кушталов
ДЕЛО ОБОЙНЫХ МАНЬЯКОВ
1. Явление героев
После окончания Первого медицинского мне недолго удалось поработать в Москве, - я был срочно направлен на военную службу. Там мне по-армейски прямолинейно предложили на выбор два варианта: молотить полный срок где-нибудь у черта на рогах, в забытом Богом и людьми Северном округе за полярным кругом, или год в горячей Чечне. Я подумал и выбрал второе, понадеявшись на свою природную везучесть. Кроме того, мне там предложили место ассистента хирурга, и я надеялся в реальной обстановке значительно улучшить свои практические навыки.
Полгода пролетели незаметно, и когда я уже было собирался отпраздновать это знаменательное для себя событие, меня подстерег снайпер. Пуля пробила левое легкое недалеко от сердца. На этом служба моя была закончена. Дальше месяц без движения в полевом госпитале под Грозным, затем длительное лечение в госпитале имени Вишневского, в ближнем Подмосковье. В последнем заслуживал внимания лозунг, встречающий всех прибывающих в приемное отделение: "Медицина - это не сфера обслуживания, а отрасль промышленности!" Он меня позабавил, и мне оставалось только покорно почувствовать себя чугунной болванкой в горячем сталелитейном цехе этого славного медицинского предприятия. Но, к счастью, все закончилось для меня благополучно. И я всего через три месяца вышел за его ворота вполне выздоровевшим и радостным, но изможденным до полного истощения. В Москве родительская квартира была давно поделена между моими родными сестрами; поэтому, несмотря на свою московскую прописку, пришлось мне устраиваться в другом месте.
Сначала я поселился в недорогой гостинице "Восток" на окраине Москвы, возле ВДНХ, но быстро понял, что пенсии, установленной отечески-заботливым правительством хватает от силы на ежедневное пиво, и мне нужно срочно искать жилье подешевле, а заодно и подыскивать себе не обременительную для здоровья работу. Именно в таком невеселом настроении я встретился со своим бывшим сослуживцем по Чечне, Сергеем К., который также недавно вернулся оттуда.
После восторженных обоюдных приветствий мы зашли в небольшое кафе, пообедать. Там среди шумных воспоминаний о совместном прошлом и прочих разговоров я и рассказал ему, что озабочен поисками недорогого жилья.
- Интересно, как порой причудливо сочетаются цветные камешки в калейдоскопе людских судеб! - заметил на это К. - Именно сегодня у меня случайно есть для тебя прекрасное предложение: буквально вчера один мой хороший знакомый сообщил мне, что ищет себе компаньона для совместного проживания.
- И у него уже есть на примете хорошая квартира, которая при разделе с ним может оказаться мне по карману? - сразу же оживился я.
К. посмотрел на меня как-то неопределенно.
- Квартира-то у него есть, потому что она его собственная, - сказал он. - Но, может быть, тебе не очень захочется с ним жить.
- Прости, но я чего-то здесь не понимаю, - сказал я с изумлением. - Он собирается меня пустить жить к себе? Как-то это не принято в наше время. И почему мне не захочется с ним жить - чем же он плох?
- А я и не говорю, что он плох. Просто немного чудаковат. У него, как у всякого старого холостяка, имеются свои твердые привычки, которые могут тебе не понравиться. А так он очень порядочный малый.
- Старый холостяк? - разочаровано протянул я. - Рано ложится спать, никаких женщин, вместо мяса только докторская колбаса... И сколько же ему лет?
- Можешь не волноваться - ему всего слегка за тридцать.
- Что за диковинная фантазия - приглашать в свою квартиру жить незнакомого человека?
- Я же говорю тебе, он странноват; но все мы в каком-то смысле не без чудачеств, - философски заключил К. - Только у каждого из нас свои скелеты в шкафу.
- И как мне с ним связаться? - уже по-деловому спросил я.
- А очень просто - я ему сейчас позвоню со своего мобильного, он в это время, скорее всего, дома, - и К. тут же начал нащелкивать номер на своем мобильнике.
- Алло! Александр Васильевич? Это Сергей. Вы не поверите: только вчера вы спрашивали меня насчет компаньона, как я вам его уже нашел - я встретил своего старого приятеля, который подыскивает себе недорогое жилье. Кто? Молодой врач, боевой товарищ, я за него ручаюсь, как за самого себя. Когда? Можно прямо сейчас? Хорошо! Я его направляю к вам. Валера Борисов. В сквере, рядом с вашим домом? Хорошо! До свиданья!
- Ну вот, - удовлетворенно сказал он с чувством человека, свалившего с плеч большое и важное дело. - Договорились. Это метро "Академическая", там недалеко от метро есть уютный скверик, я сейчас нарисую, - он встретит тебя там через час. Зовут его Александр Васильевич Холмский.
Таким образом неожиданно для меня "без меня меня женили", то есть сосватали мне жилье. Ехал я немного с тревожным чувством. Мне не давали покоя неопределенные слова К. о странностях Александра Васильевича. "Что как он в самом деле с большими чудачествами, будет весьма жаль!" - все думалось мне в дороге.
Холмский оказался высоким худощавым молодым человеком в затянутом на поясе светлом плаще. Я сразу обратил внимание на его необычайно широко расставленные глаза. "Порода!" - сразу как-то уважительно подумал я. Порода чувствовалась у него во всем - во внимательном взоре серых приветливых глаз, в свободно развернутых широких плечах, в хорошо начищенных ботинках. Как я потом выяснил задним числом, его со вкусом подобранный галстук был завязан правым виндзорским узлом, что должно было символизировать высшую дипломатическую корректность.
Он окинул меня проницательным взглядом и спросил:
- Вы, вероятно, Борисов?
Я кивнул.
- Холмский, - представился он, приветственно пожимая мою руку с силой, которую я никак не мог в нем предположить. - Недавно, как я погляжу, из Чечни? Пулевое ранение навылет? Вам страшно повезло - всего каких-нибудь пару сантиметров...
- Вам, конечно, об этом рассказал К.? - утвердительно спросил я.
- Нет, мы с ним об этом не говорили, ведь вы все слышали по телефону,
- отвечал Холмский, продолжая меня с любопытством разглядывать. - Он просто рекомендовал вас как своего приятеля, за которого готов поручиться во всех смыслах.
- Но тогда откуда вы можете знать такие подробности? - изумился я. - Ну, то, что я недавно из Чечни, это должно быть понятно из того, что вы знаете, кто такой К. Но остальное?
- Это совсем не так интересно, как кажется с первого взгляда, - вяло отмахнулся Холмский. - Даже более того, лучше этого не знать совсем, чтобы не испытать больших разочарований.
- А...понятно... Пресловутая дедукция?
- Я также не люблю это слово! - немного раздраженно заметил мой собеседник. - А вы знаете, что оно точно означает, это словцо, так ловко брошенное в литературный обиход бойким шотландцем Дойлом?
- Смутно. Я бы определил его как "искусство выстраивать безупречную цепь доказательств", если вспомнить диалоги главного героя с доктором Ватсоном. Впрочем, я давненько все это читал.
- Докладываю, - сухо сказал Холмский. - То, что вы сказали, скорее означает логику. Дедукция же - это способ мышления, основанный на выводе частного случая из общего правила с применением известных логических заключений. По этому поводу предлагаю ее тут же и применить, и перейти от общих рассуждений к конкретному делу - пойдем смотреть мою квартиру.
- Пойдем, - сказал я. - Так вы меня в каком-то смысле принимаете?
- Посмотрим, - дружелюбно проворчал Холмский и мы пошли с ним по направлению к его дому на Березовской.
Квартира Холмского оказалась на пятом этаже ухоженного кирпичного двадцатидвух-этажного дома. В ней было три комнаты.
- Квартирка кооперативная, купил я ее на премию за решение одной математической проблемы, связанной с обтеканием крыла самолета, - стеснительно сообщал Холмский. - Как видите, три комнаты. Большая, естественно, что-то типа комнаты отдыха или гостиной, вторая - моя спальня, она же мой рабочий кабинет, а третья свободная, именно ее я вам и предлагаю.
Мы прошли в указанную комнату. Она была полностью обставлена для жилья, одна из ее стен была доверху забита книгами.
- Это часть моей библиотеки, которая не вошла в мой кабинет, и которая мне меньше нужна, - давал по ходу дела свои объяснения хозяин. - Я давно собирался перенести ее в прихожую - полочки уже подготовлены, осталось их только собрать.
- Что вы, не стоит беспокоиться! - запротестовал я. - Наоборот, если вы не сочтете нескромным мое копание в ваших книгах, то я бы просил вас их оставить, потому что мой собственный книжный багаж пока совсем не велик.
- Конечно, оставлю! - великодушно разрешил Холмский, - тем более что мне, вообще говоря, попросту лень это делать. Единственное что - я в этом случае буду изредка вас беспокоить, чтобы взять нужную мне книгу.
- Договоримся как-нибудь! - оптимистично отвечал я.
- Вот и чудесно! - обрадовался Холмский. Ему, по всей видимости, было действительно лень заниматься перетаскиванием книг.
- Теперь о питании, - деловито продолжал Холмский. - Готовит обеды и убирается в квартире приходящая женщина, Вера Степановна. Живая женщина под пятьдесят, бывший повар бакинского ресторана "Интурист". Готовит необыкновенно разнообразно и вкусно. Приходит два раза в неделю, по вторникам и пятницам. В остальные дни я разогреваю готовое. Русская. Беженка. Живет у родственников в Москве. Уехала из Баку во время карабахского конфликта: у нее муж армянин, погиб на разборке развалин Спитака, куда он поехал на второй же день после трагедии, потому что у него там была сестра. Ну, вот, пожалуй, и все, что я хотел вам сообщить.
- Осталось еще кое-что существенное: моя оплата, - отметил я. Для меня это был один из ключевых моментов разговора, поэтому я невольно напрягся.
- Что, если вы будете оплачивать услуги Веры Степановны? - предложил Холмский. - Требует она с меня за свои услуги весьма умеренно, - здесь он назвал цифру, - я прекрасно знаю ваши финансовые возможности и думаю, что вам это будет по средствам. А после того, как вы подыщете для себя приемлемую работу, она перестанет быть для вас обременительной. Идет?
- Вполне! - с радостью ответил я. Меня действительно устраивала указанная сумма. - Я об этом еще сегодня утром только мечтал, как о Божьем даре.
- Ну, тогда что? По рукам? А в качестве завершения сделки предлагаю перейти на "ты", а то меня эта витиеватая форма обращения утомляет.
- Я не против.
- Договорились. Переезжай ко мне завтра же. Адрес ты теперь знаешь. Завтра я целый день собираюсь быть дома, так что приходи, когда тебе удобно.
2. Знакомство с Холмским
Я переехал к Холмскому на следующий же день. При мне был единственный чемодан, обтянутый дерматиновой кожей. В нем были мои профессиональные принадлежности и кое-какие личные вещи. На спине я тащил тугой рюкзак с моими спортивными причандалами.
Александр Васильевич Холмский представился профессиональным математиком. Сказал, что числится в математическом институте имени Стеклова, принимает участие в нескольких фондах, иногда ездит на конференции за рубеж.
- Это, наверное, скучно тебе рассказывать, чем конкретно я занимаюсь в математике, - без видимой охоты углубляться говорил он. - Могу только сообщить, что я уже успел "наследить" в нескольких ее областях.
- Да, вряд ли мне будет интересно то, в чем я совершенно не разбираюсь.
Холмский облегченно вздохнул.
- Тогда я и не буду об этом особенно распространяться. Я лучше расскажу о своих неприятных сторонах, это будет гораздо полезнее для нас обоих. Без ложной скромности могу утверждать, что крупных недостатков я за собой не замечаю. Что же касается недостатков мелких, то их, конечно, навалом. Я педантичен, невероятно чистолюбив, временами занудлив, когда меня тревожит нечто неразрешенное, порой излишне возбужден и навязчив, если чему-то искренне радуюсь, и еще много, много другого, нехорошего.
- Я также не агнец божий, - отвечал я ему в тон. - Главных недостатков за собой могу отметить два. Первый - это неровность характера и настроения. Я днями могу хандрить и лежать, повернувшись лицом к стене; в такие минуты я ужасный человеконенавистник. То вдруг я становлюсь жутким филантропом и готов вешаться на шею первому встречному.
- А второй? - пристально посмотрел на меня Холмский.
- Ох! - хоть он и не так страшен, как первый, о нем лучше и не говорить!
- Если лучше не говорить - то и не будем, - миролюбиво согласился хозяин. - Хороший звук - он сам себя покажет!
- Что? - не понял я.
- Это любимая присказка моего автомеханика, - пояснил, улыбаясь, Холмский. - Когда он ищет поломку в автомобиле, он просто внимательно слушает издаваемые им звуки - и выдает безупречный диагноз.
Примерно таким образом прошло наше первое знакомство. Затем мы начали втягиваться в нашу совместную жизнь.
Каждый день после завтрака строго до обеда Холмский занимался у себя в кабинете, считая, что утро - лучшая часть дня. Послеобеденное время он проводил по-разному. Изредка ездил по делам в Стекловку, как он фамильярно называл свой математический институт, иногда бывал на московских конференциях, иногда просто бродил по музеям, предлагая в этом случае поучаствовать и мне. Зато вечерами мы предавались совместным беседам. Телевизора у Холмского не было, потому что телевизор он считал вреднейшим изобретением человечества и самым пустым времяпровождением, какое только может избрать для себя праздный человек. Зато беседы он обожал. Он заваривал великолепный кофе, который перед этим долго и любовно молол ручной кофемолкой, набивал свою черную трубку ароматным табаком "Амфора", задумчиво смотрел в вечернее окно и размышлял вслух. Для полной идиллии не хватало только камина.
Во время подобных бесед я понял одну из причин, по которой ему понадобился жилец в его собственной квартире: ему порой нужно было просто высказаться, но высказываться пустым стенам - это уже сумасшествие. А так он мог выглянуть из своей комнаты и, увидев в гостиной меня, читающего газету, тут же запросто выйти и сказать:
- Нет, ты только послушай, Валерий: "Простучали тяжелые сапоги Марка по мозаике..." - что ты на это скажешь?
- Это, кажется, из "Мастера и Маргариты"? Что скажу? - говорил я, неохотно отрываясь от своих "Московских известий", - Что Марк грузен, каким он и описан у Булгакова. А что можно еще добавить сверх этого?
- Но как тебе нравятся "тяжелые сапоги" Марка? Ведь кто такой кентурион Марк? Это же вам не наказной петлюровский атаман, и дело происходит не лютым киевским февралем, а в пышущем вечным жаром Иерусалиме! Как мог этот Марк быть обут в "тяжелые сапоги"? Да на той жаре он сварил бы себе ноги в первые же полчаса! Нет, явно здесь у Михаила Афанасьевича нестыковочка получается...
Иногда, когда он бывал более словоохотлив, чем обыкновенно, он был прекрасным рассказчиком. Именно из таких бесед я довольно скоро узнал о его необычном хобби - хобби детектива-консультанта.
- Все дело в особом свойстве моей фотографической памяти и патологическом стремлении привести окружающие предметы в какую-то строгую систему, - начал как-то он очередной свой разговор на эту тему. - У меня фотографическая память художника; жизнь запоминается мне ясными фотокартинками, между которыми ничего нет. Но они достаточно часты, чтобы собрать из них полный кинофильм моей жизни. Вот ты помнишь, например, в чем именно были червонцы из повести Гоголя "Портрет"? Нет, конечно! А я помню! Они были завернуты в плотную синюю бумагу, и лежали столбиками в холщовых мешочках, на каждом из которых было выставлено: "1000 червонных"!
- Я тебе отвечу так, Александр, - а зачем обычному человеку помнить эту всю ерунду? Как любит говаривать один мой старый приятель, моряк, - на ход судна это не влияет!
- Вот, Валерий! В этом-то и кроется истина! Обычному человеку это, действительно, и ни к чему. Зачем ему забивать свою голову ненужными сведениями. Но! Именно она, эта самая ерунда, и придает нашей жизни тот самый колорит уникальности, который у нее есть. Что помнит человек 20 лет спустя после прочтения повести Гоголя "Портрет"? В лучшем случае только то, что талантливый художник променял свой дар на деньги ужасного ростовщика. В самом деле - а зачем нормальному человеку помнить большее, если он при желании может сызнова открыть заветный томик, и снова насладиться волшебной прозой великого писателя? У меня же это получается автоматически, помимо моей воли, - так уж устроена моя память, что я запоминаю все фотографически, во всех тонкостях и перипетиях.
- Да, но какое отношение это все может иметь к таланту расследования?
- Прямое! Я воспринимаю окружающий мир во всей его сложной взаимосвязи. Вот идет человек, у него небрежно завязаны шнурки на левом ботинке. Ты воспринимаешь этот факт как единицу информации - только его и ничего более. А я воспринимаю его примерно так: у человека небрежно завязаны шнурки -- он небрежен в одежде -- он небрежен вообще -- он необязателен во встречах -- временами суетлив, потому что опаздывает на встречи -- рано или поздно он попадет в глупую ситуацию, сбив кого-нибудь второпях, или брякнется как-нибудь весьма неприлично, наступив на свой собственный распущенный шнурок... и так далее. Поэтому, когда этот человек наступает в конце концов на свой шнурок и падает - тебе смешно, потому что ты воспринимаешь это как нелепую случайность. А мне не смешно, потому что я предвидел это три года назад.
- И кто же, позволь узнать, твои заказчики? Ведь для того, чтобы заниматься таким делом, необходимо иметь клиентуру.
- Ко мне обращаются, как правило, в двух случаях, - с напускной серьезностью отвечал Холмский. - В первом случае фактов слишком много, и нормальный человеческий мозг не может разобраться в их пестром изобилии; во втором наоборот, их слишком мало, и обыкновенному сознанию не за что зацепиться.
- Но разве второй случай не типичен для расследования? - искренне удивился я. - Мне казалось, что расследование всегда сталкивается с дефицитом фактов.
- Конечно, нет! - сказал Холмский, и принялся выбивать в пепельницу свою трубку. - Факты - дело наживное. Следователь достаточно умный, каким является, например, мой старый знакомый Виктор Соколов, умеет собирать нужные факты и, как правило, успешно ведет дело. Но иногда у него находит коса на камень, и тогда он обращается ко мне. При этом я не хочу сказать о нем ничего обидного, просто у людей очень разные возможности. Если обратиться к миру компьютерных аналогий, то большинство людей можно уподобить хорошему серийному компьютеру фирмы IBM с процессором Intel, который довольно успешно решает многие деловые задачи. Умных людей можно уподобить такому же компьютеру, только с самым современным процессором Itanium-2. Но для решения особо мощных задач, как, например, прогноз погоды, производят особые суперкомпьютеры "Крей", на которых я иногда работаю в российском гидро-метео-центре.
- Да! Ложная скромность у тебя, пожалуй, пребудет в большом дефиците, - иронично заметил я, веселясь от его горделивой самооценки. - А как это выглядит в области финансовых отношений? Ведь расследование требует уймы времени....
- У нас с Соколовым в этом вопросе сложилось удивительное взаимопонимание. Еще раз подчеркну, что человек он не глупый, и поэтому прекрасно понимает тонкости человеческих отношений. Он помнит мои маленькие слабости. В частности, он знает, что я большой ценитель хорошего шотландского виски. Если вопрос для меня мелкий, то мы этим и ограничиваемся. В других случаях он необыкновенно изобретательно также находит возможности компенсировать мне материально мои временные затраты. И, кроме того, не забывай, что я получаю от этого еще и большое моральное удовлетворение.
- Но как же быть, все-таки, со славой? Ведь все почести за успех в расследовании достаются тому же Соколову.
- Ах, батенька, все это мелочи! Я - математик, в этой области у меня есть достижения, которыми я могу гордиться, и другого мне не нужно! Не многие математики могут похвастаться тем, что разрешили одну из проблем Гилберта.
3. Знакомство с делом
Как я уже говорил, Холмский в одном из своих разговоров упоминал некоего Виктора Соколова, следователя московского уголовного розыска. Виктор изредка навещал Холмского, когда у него случались затруднения в его расследованиях. Но на этот раз было такое впечатление, что он просто заскочил на дружеский огонек. Он принес с собой бутылку великолепного островного виски "Talisker", упомянув, что за ним "был небольшой должок".
- Я и на этот раз оказался прав - Ефимкин? - спросил Холмский, с любопытством разглядывая на этикетке бутылки синюю карту острова Скай.
- Совершенно верно, - коротко ответил Соколов. - Попадание оказалось в десятку.
Холмский достал с верхней полочки три невысоких стакана с утолщенным дном, мы закурили и неторопливо приступили к дегустации благородного напитка.
- А знаете ли вы, что виски "Talisker" недавно признан одним из шести классических сортов виски? - спросил Холмский, любуясь на просвет окна золотистой игрой напитка.
- Ничего я не знаю! - пробурчал Соколов. - Я просто попросил продавщицу дать мне самый дорогой виски, какой у нее есть.
- А что значит - "классический"? - спросил я. - Я слабо разбираюсь в виски.
- Классический, - только и ждал этого вопроса Холмский, - это означает, что технология его производства и вкус признаны ассоциацией производителей виски Шотландии образцовыми и неповторимыми. Все остальные сорта - это уже, в какой-то мере их верификация. У виски "Talisker" незабываемый морской характер - вы только вдохните этот запах! - он поднес стакан к носу и закрыл в экстазе глаза. - В нем слышен запах береговых торфяников, через которые струилась вода - основа любого виски, в нем чувствуется запах йода морских водорослей, настоявшийся тогда, когда солодовый виски вызревал на ветреном побережье острова, в нем отдается горький запах дуба бочек из-под Олорозо!
- Остапа опять понесло! - ухмыльнувшись, дружески отметил Соколов. - Теперь ты битый час будешь нам петь о процессе производства "живой" воды.
- В таком случае закругляюсь! - искренне огорчился Холмский. - Но, с другой стороны, неужели вам совсем не интересна информация об этом великолепном напитке?
- Да по мне все они на одно лицо, - снова проворчал Соколов. - Шотландский самогон, одно слово.
- Согласен, что самогон, - но зато какого качества! - пропел Холмский.
Дальше разговором в основном владел Соколов. Но ни о каких делах он больше не упоминал. Болтал о погоде, весело рассказал пару забавных случаев из своей следственной практики. Потом он вдруг умолк и стал задумчиво сбивать щелчками пепел с сигареты. Холмский внимательно посмотрел на него.
- Чувствую, у тебя есть для меня какое-то интересное дело, а, Виктор?
- О нет, Александр Васильевич, ничего интересного!
- В таком случае, давай-ка, рассказывай.
Соколов рассмеялся:
- От тебя, Александр Васильевич, ничего не скроешь. У меня, действительно, есть на примете один случай, но он немного странный, и я сам еще не определился по отношению к нему, что мне здесь нужно делать. Ты же знаешь - я обращаюсь к тебе только тогда, когда понимаю, что я в тупике и самостоятельно выбраться оттуда не могу. А здесь какое-то странное ощущение, что и дела-то, как такового, толком нет.
- Продолжай, продолжай! Начало уже многообещающее, - радостно потер руки Холмский. Выразительные его глаза загорелись пристальным вниманием, а в повадках появилось нечто хищное, кошачье.
- Дело это мы формально вынуждены были закрыть за недостаточностью оснований, но на его продолжении настаивает истец, человек известный в финансовых кругах, обещает выплатить приличную сумму в частном порядке, если оно будет, наконец, распутано.
- И это ты называешь не интересным делом! - воскликнул Холмский. - Виктор Михайлович, твоя природная скромность не знает границ! Так умело, в такой красивой упаковке всучивать нам откровенно протухший товар под названием "заваленное дело"!
- Так слушайте же, - не обращая внимания на ироническую эскападу Холмского, продолжал Соколов. - Тридцать первого декабря прошлого года, в аккурат на Новый Год, пока он с супругой в счастливом неведении находился в гостях, их квартиру вскрыли: дверь оказалась недостаточно укрепленной, и ее попросту отжали мощным ломом. А дверь особо не укрепляли потому, что понадеялись на внутриведомственную охрану при доме. Как грабители проскользнули мимо охранника - пока так и осталось большой загадкой. У меня есть глухое подозрение, что они его загипнотизировали. Проникшие перевернули все в спальне, зачем-то вырвали вентиляционные решетки, но в результате взяли только один золотой кулон хозяйки, правда, дорогой, с изумрудом, да несколько серебряных ложек на кухне. Словом, явно не за этим туда приходили, потому что там такого добра осталось еще предостаточно. У меня сложилось такое впечатление, что они по какой-то причине не доделали свою работу. Возможно, их кто-то спугнул. Сначала мы грешили на "праздничных" воров - это те, которые специально отслеживают пустующие на праздники квартиры, и обирают их. Но это соображение пришлось сразу отбросить: "праздничные" обычно интересуются только дорогими вещами и выносят все. Здесь был явно другой случай.
Владелец после этого поставил прочную металлическую дверь с кодовым замком. Однако через полгода произошло еще одно проникновение в эту квартиру, во время летнего отпуска хозяев. На этот раз к двери подступиться было сложно, и взломщики проникли в квартиру ночью, спустившись с крыши по стальному тросу на лоджию. Оказавшись на лоджии, они аккуратно вырезали стеклорезом на присоске круглую дырку в стекле балконной двери и таким образом проникли внутрь. На этот раз злодеи потрудились более основательно. Все вновь было перевернуто, часть мебели оказалась сдвинутой со своих мест, и в нескольких местах были ободраны обои. Причем обои были ободраны весьма варварски, с помощью взятого на кухне тяжелого ножа для рубки мяса. Было видно, что они торопились. Явно искали что-то в стенах или под обоями. Из разряда пропаж на этот раз исчезло дорогое кольцо с дымчатым топазом.
После второго взлома хозяин оснастил свою квартиру прямой милицейской сигнализацией, балконные окна решетками, и еще раз пригласил нас, сыщиков. Мы добросовестно простучали все стены в поисках пустот с возможными тайниками - ничего. Проверили тщательнейшим образом все вентиляционные отверстия, паркет - ничего подозрительного. Помня нашумевший случай с кладом в пианино - просветили все имеющиеся в квартире музыкальные инструменты рентгеном - и снова пустая карта! Причем непонятно, что оба раза искали. Но что-то им было сильно надо, если они отважились на второй взлом. После последнего случая прошло четыре месяца. Пока они оставили квартиру в покое. Мы больше заниматься этим делом не можем: времени угрохали море, а перспектив - никаких. Но мы же бюджетная организация, мы не можем заниматься этим делом до бесконечности. Типичный "висяк". А хозяин
- человек солидный. Просит это дело не оставлять, ему не хочется жить на вулкане и думать, что в любую секунду к нему снова может кто-то залезть и сделать неизвестно что. Назначил премию за расследование этого дела - $5000. Немного, я понимаю. Но лично я на них не претендую, мне в данном случае важно только мое собственное реноме - ведь дело-то осталось висеть на мне.
- А у хозяина есть какие-нибудь предположения? - спросил Холмский. - Если семейные драгоценности взломщиков интересуют эпизодически, то в квартире, очевидно, есть нечто другое, что их привлекает - важные документы, например.
- Никаких! - твердо ответил Соколов и сделал резкий отрицательный жест рукой. - Хозяин категорически отрицает наличие в его квартире каких-либо известных ему важных документов или драгоценностей в потайном сейфе. У нас была версия, что нечто могло остаться от предыдущих хозяев квартиры - дом дореволюционной постройки, можно было бы предположить наличие в его стенах клада какой-нибудь графини Закревской - но наши розыски, как я уже вам говорил, не дали абсолютно никаких результатов.
- Следы, отпечатки пальцев? - продолжал лениво бросать вопросы Холмский.
- Пальчиков нет, - сокрушенно отвечал Соколов, - работали в перчатках. Грамотные преступники в наше время уже не делают таких непростительных ошибок. А вот след один имеется, причем прекрасный - во время второго посещения злодеи на лоджии опрокинули вазон с цветком, и одного из них угораздило тут же ступить левой ногой в просыпавшуюся влажную землю.
- Занятное дельце! - промурлыкал Холмский. - У меня возникло пять-шесть версий, объясняющих ситуацию довольно разумно, но мне нужен фактологический материал.
- То есть ты берешься за это дело, Александр Васильевич? - со вздохом облегчения спросил Соколов. - Все материалы по делу я могу предоставить тебе хоть завтра!
- Да, Виктор! Ты знаком с моими методами расследования. На первый раз мне будет достаточно копий, но потом я подойду к вам познакомиться с подлинниками.
- Как обычно! - ответил Соколов. - Ну, мне, собственно, пора бежать, до свиданья! - сказал он, поднимаясь из-за стола. - А вам приятного вечера!
- До завтра, Виктор! - проводил его Холмский и снова обратился ко мне:
- Ну, вот, Валерий! Вот тебе и первое дело, непосредственным очевидцем которого ты становишься. Причем дело, как мне кажется, довольно занятное. Что ты думаешь по этому поводу?
- Сказать здесь ничего невозможно, - сдвинул плечами я, - потому что нам, собственно, ничего не известно конкретно.
- Это так только кажется с первого взгляда. На самом деле я могу с твердостью утверждать, что нам уже известно практически все, что необходимо для раскрытия дела. Конан Дойл устами великого сыщика говорил, что человек с воображением по одной капле воды может представить себе все возможные воплощения водной стихии - и Ниагарский водопад, и арктические айсберги, и парообразное состояние облаков. С одной стороны у нас есть капля воды - это то, что нам известно - а с другой стороны есть определенный факт, например, катастрофа парохода на реке Миссисипи. Нужно только установить логическую цепочку между двумя этими группами фактов. Правда, трудность этого дела состоит еще и в том, что в нем нет этой второй группы фактов, например, трупа, и нет явного мотива, который является, образно говоря, тем стальным тросом, вдоль которого движется паром расследования от зыбкого берега известных фактов к материку точного описания преступления.
- Шутишь, Холмский! - запротестовал я. - По капле воды самое буйное воображение не способно представить всевозможные состояния воды, это простое краснобайство.
- Кто? Я-я? Шучу? Ну, да, я шучу! А, впрочем, совсем и не шучу. Просто мои мысли заняты сейчас совсем другим вопросом, который я вспомнил, посмотрев на свою книжную полку.
Я бросил на него недоуменный взгляд.
- Нет, ты только послушай! - с жаром начал говорить Холмский. - Может быть ты, нормальный человек, сможешь объяснить мне то, в чем мой изощренный мозг не в состоянии разобраться, потому что предполагает сложное там, где его и в помине нет?
- С удовольствием выслушаю тебя и выскажу свое мнение, - сказал я и откинулся в кресле, принимая более удобную позу. Каждый из нас любит высказывать свое собственное мнение, и я не был исключением из этого благородного большинства.
- Вчера потянуло меня почитать "Вечера на хуторе близ Диканьки". Есть какая-то магическая сила в этой книге, которая притягивает меня к ней! Читаю предисловие. И там между прочим этак написано, что один из героев, Фома Григорьевич, дьячок диканьской церкви, убирая в пазуху свой носовой платок после надлежащего использования, перед этим "по обыкновению сложил его в двенадцатую долю". Ты можешь себе это представить? Каким идиотом или педантом нужно быть, чтобы складывать свой носовой платок "в двенадцатую долю"? Как я, например, складываю? Пополам и еще раз пополам. Ну, если платок очень большой, - то еще раз пополам. Итого в восьмую часть. А у Гоголя - черт его знает что получается! "В двенадцатую долю"! Еще бы он написал "в одиннадцатую"!
- И что за чепуха тебя беспокоит, Александр! Здесь наметилось такое интересное расследование, а ты о каком-то там платке. С платком все обстоит очень просто! Платок складывается сначала два раза пополам, а потом еще раз, уже втрое, вот так, - для наглядности я проделал это со своим носовым платком. Так всегда делают, когда нужно сложить платок для нагрудного кармана. Это нужно для придания платку симметрии: видишь, как теперь правильно торчит макушка сложенного платка? А иначе она была бы сбоку.
- Да я это-то понимаю! Мне непонятен механический идиотизм этих действий. Ведь сложить платок "втрое" на весу довольно затруднительно, для этого его нужно обстоятельно разложить где-нибудь на столе и аккуратно загибать по трети с разных сторон! И потом - он не собирался ставить платок в карман, он убирал его "за пазуху"! Нет, Гоголь для меня непостижим, потому что он насквозь иррационален. И зачем он приплел сюда этот платок? А перед этим что он вытворял!
- Кто? Фома Григорьевич?
- Гоголь! Фому Григорьевича, например, он одел в балахон из тонкого сукна цвета "застуженного картофельного киселя"! Ты можешь себе вообразить этот дикий цвет? А? Какую фантазию надо иметь, чтобы таким образом описывать обыкновенный серый оттенок?
4. Начало расследования.
На следующий день Холмский после обеда ознакомился с присланными нарочным материалами дела Соколова и предложил мне прогуляться в историческом районе Москвы. Мы решили поехать туда на общественном транспорте: Холмский не любил динамичный образ жизни и своим автомобилем пользовался только для загородных поездок.
- Быстрая жизнь подобна пище быстрого приготовления или скорочтению книг по диагонали, - витийствовал он, пока мы неспешно поднимались к троллейбусной остановке. - В них потеряно весьма существенное: наслаждение от проживаемой жизни. Из картины жизни исчезают запахи, а цвета превращаются в цветные пятна. От книги же в лучшем случае остается только то, что напечатано на страничке с заголовком "Содержание".
Когда мы сели в троллейбус, мне пришла в голову забавная идея. Напротив нас по небольшой диагонали, лицом к нам, усаживалась занятная пара - невысокий мужчина, в летах, и слегка уже погрузневшая под годами, но все еще привлекательная женщина. Они начали живо о чем-то переговариваться между собой, но до нас долетали только отдельные редкие слова, приглушенные общим дорожным шумом.
- Вот хороший случай проверить твою теорию наблюдательности и умения делать выводы, Александр. Что ты можешь сказать, например, о той паре, которая сидит к нам лицом, - я кивнул на описанную мною пару.
- Немного, - невозмутимо начал говорить Холмский. - Пиджак, белая рубашка, галстук - изобличают в нем начальника средней руки еще советских времен. Начальник цеха, вспомогательного производства, или кто-нибудь в таком духе. Высокого начальника возит служебный транспорт, мелкий начальник обычно помоложе и одевается более демократически, в свитер. Недавно перешел на новое место работы и пытается там утвердиться: кожаный портфель с двумя медными застежками подтверждает эти амбиции. Человек, давно работающий, вряд ли бы стал таскать с собой такой тяжелый портфель. С таким портфелем он мог бы потянуть и на руководителя покрупнее. Но, с другой стороны, - пакет! Предательский желтый пластиковый пакет, который он держит в руках вместе с портфелем! В самом портфеле только ничего не значащие бумаги и свежая газета с кроссвордом, потому что в данном случае важно не содержание, а форма. Он плохо слышит (часто близко наклоняется ухом к соседке), следовательно, прежняя работа длительное время была связана с шумным производством. Едет из южного района, тяжелых производств там нет. Сейчас на пенсии. Работает где-то в госпитале или при стройуправлении; возможно с недавнего времени служит снабженцем. Галантен с дамами - помог спутнице войти в троллейбус и подал ей руку, когда они входили - скорее всего, это часть бывшей военной выправки. Руки не знавшие лопаты. В пиджаке, прикрытом плащом, должна быть перьевая авторучка с позолоченным колпачком. В карманах - чистый и надушенный носовой платок, сложенный вчетверо. Если курит - зажигалка дорогая, но без вычурностей. Ботинки хорошо вычищены - и это в конце рабочего дня! - следовательно, привык за собой ухаживать; нельзя уважать себя, имея грязную обувь. Много гримасничает - складками рта обозначает разочарование, несколько раз показно зевнул - это, скорее, склад характера, чем воспитание или нечто наигранное. Несколько брезглив - отстранился, когда по проходу проходил нечистый пьянчужка. Есть своя машина, бежевая "Волга", на которой он зимой не ездит, сейчас она стоит в гараже. Есть дача, средних размеров, давно отделанная. Он ездит туда с женой по выходным и отчаянно брюзжит по поводу бездарно потерянного времени. Осенью он с друзьями ездит на охоту. Отпуск проводит в пределах России. Раньше ездил в Крым, теперь его тянет на севера
- за Вологду или в Карелию. Любит поговорить о русской истории, но знает ее плохо, потому что на это ему никогда не хватало времени. Что еще? Пожалуй, бегло все.
Теперь его дама. Не жена - с женой не разговаривают на "вы". Скорее всего, сослуживица по теперешней работе, от которой он зависим, потому что слегка угодлив, вероятнее всего - главный бухгалтер. Не настолько молода и красива, чтобы быть любовницей. Руки ее пусты. Скорее всего, пресловутый желтый пакет - ее, который он несет из галантности. Что-то ему крепко нужно от нее. Скорее всего, речь идет о списании того, на что он давно положил глаз - стройматериалы, строительный вагончик. Она это понимает, но не намерена сдаваться "просто так", она ждет от него интересных предложений.
- Я могу только отметить, что у тебя необыкновенно буйное воображение, не имеющее, впрочем, никакого отношения к действительной реальности.
- Ты так думаешь? Давай это проверим! - решительно сказал Холмский.
- Но как? Как это сделать?
- Просто подойдем, извинимся, и спросим - не он ли ....
И неизвестно, как бы обернулись обстоятельства в случае наших решительных поступков, но пара начала подниматься со своих мест, собираясь к выходу. В прозрачном пакете, который удачно перевернулся к нам своей другой стороной, легко прочиталось название помещенного туда журнала - "Главный бухгалтер", N12, 2001 г. Когда они проходили мимо нас, мы услышали реплику мужчины, который сказал с некоторым отчаянием в голосе:
- Но ведь эти бетонные колодезные кольца давно уже никому не нужны!
Что ответила ему женщина, мы не услышали, но и этого хватило, чтобы Холмский торжествующе посмотрел на меня и бросил: - Ну, и как мои методы?
- Ты волшебник! - только и оставалось ответить мне. - Но насчет некоторых твоих утверждений я, все-таки, поспорил бы. Почему это, например, у него должна быть именно бежевая "Волга"?
- Тебя по-прежнему не убеждают мои методы и возможности. Бежевая "Волга" должна у него быть потому, - веско отвечал Холмский, - что это соответствует типу его характера и социальному положению в обществе. Если это не так, значит, должно было произойти нечто неординарное - например, он полгода искал именно бежевую "Волгу", но потом отчаялся и купил то, что подвернулось под руку, но весьма близкое, к примеру, "Волгу" светло-серую. Впрочем, ему уже осточертело ремонтировать свою "Волгу", и я не удивлюсь, если он в последнее время подумывает поменять ее на подержанную иномарку, темный "Фольксваген". На красный "Пежо" у него пороху не хватит.
- Как-то это все выглядит слишком голословно...
- Трудно объяснить слепому, что такое цвет, - ты только не обижайся, Валерий, - это просто метафора. Точно также мне невозможно объяснить словами то, как я чувствую мир во всей взаимосвязи его предметов. Может быть, у меня просто редкий талант. Поэтому давай оставим этот спорный вопрос и пойдем гулять - сейчас как раз наша остановка.
Гуляние свое мы начали с того, что Холмский минут десять просто стоял и с восторгом ротозея вглядывался в раскинувшуюся перед нами площадь. Вперед от нас уходила Сретенка, сзади шумел Проспект Мира, а в стороны расходилось Бульварное Кольцо.
- Так вот она какая, Сухаревка! - восхищенно произнес Холмский. - Сколько раз здесь бывал, а не замечал, как здесь... просторно!
Потом мы прошли немного по бульвару и довольно быстро свернули в одну из узких московских улочек. Во время прогулки по ней Холмский особенно тщательно исследовал один из домов, даже обошел его вокруг.
- Да, - сказал он. - Это тот самый дом на Мещанской, в одной из квартир которого произошло описываемое Соколовым вторжение непрошеных гостей.
- Заметил что-то интересное?
- Я хотел проверить одну из своих гипотез...
- Ну и как?
- Результат неутешительный: гипотеза принимается. - И, глядя на мое молчаливое недоумение, пояснил: - Следовательно, общее число версий не стало меньше: круг не сужается. Лучшим же вариантом является для меня тот, который уменьшает число предположений.
На следующий день после обеда Холмский побывал в ведомстве Соколова, ознакомился с подлинниками улик. Вернулся он задумчивым и сразу ушел в свою комнату, где пробыл до самого вечера. Когда вечером он с книгой вышел в гостиную, я не преминул его спросить:
- Как движется твое расследование?
- Как обычно! - весело отвечал Холмский. - Как археолог по нескольким небольшим костям восстанавливает полный облик древнего животного и образ его жизни, так и детектив по разрозненным фактам должен восстановить полную картину преступления. Но только в данном случае кости уж очень мелкие и к тому же их совсем мало. А так - все, как обычно!
- И какие у тебя уже сложились версии?
- Всего основных направлений в версиях на данный момент у меня осталось три. Первое - в квартире ищут нечто небольшое, которое сыщикам Соколова - к слову, у них забавные фамилии, Воробьев и Галкин, - не удалось найти даже при тщательном досмотре. Например, это может быть важный листок бумаги, спрятанный под паркетом или за обоями - его никаким простукиванием не обнаружишь. Направление второе связано с возможными тайнами нынешнего обитателя квартиры: может быть, его таким образом шантажируют, несмотря на все его уверения в обратном. И последнее направление - это версия с фактором "икс", то есть нечто третье, нам неведомое, которое, возможно, вскроется с новыми обстоятельствами дела. Вот таким макаром! - закончил свой обзор Холмский.
- То, что ты высказал с такой большой важностью - очевидно! - с некоторой горечью заметил я.
- А ты ожидал от меня провидческих откровений? - засмеялся Холмский. - Только холодный анализ - и ничего более! Конечно, все это очевидно, особенно после того, как оно уже завернуто в удобную упаковку и выложено на полочки.
- Но ты не сказал ничего такого, до чего не может додуматься обыкновенный человек, - возмутился я его надутым поведением.
- Я никогда не говорю ничего такого, до чего не может додуматься обыкновенный человек, - улыбнулся Холмский, - просто ему не хватает времени думать.
- А что почитываем? - спросил я, решив перебить спорную тему и увидев, что он умащивается на диван с книгой.
- Ничего особенного: очерки московской старины, Богатырева. Потянуло, понимаешь ли, почитать что-нибудь о старой Москве.
- Это всегда полезно, - примирительно пробормотал я, и также уткнулся в свою книгу. Мне, наконец, предложили приемлемую работу, и нужно было освежить свои познания в области физической анатомии человека.
5. Новые обстоятельства
- Ах, да знаю я эти детективы! Сейчас никто уж и не пишет приличных детективов! - вдруг воскликнул Холмский так невпопад, что сразу стало ясно, что он меня, как обычно, и не слушал. Я полчаса растекался мыслию по древу о перспективах современной литературы, о деревенской и женской прозе, об очерках маркиза де Кюстина, а он все это время думал о своем.
- Александр Васильевич! - сказал я нарочито вычурно, с отчеством, хотя мы с Холмским были уже на более дружеской ноге. - Опять вас, никак, потянуло на жанр аналитической прозы.
- Естественно. А куда же, по-вашему, может тянуть человека, который профессионально занимается математикой? Способность к логическим рассуждениям так же важна при поиске преступника, как и в математике.
- Если исходить из нормального предположения, что математики являются такими же людьми, как и все остальные, и ничто человеческое им не чуждо, то тянуть математика может куда угодно. Один мой знакомый математик, например, страстно увлечен опереттой.
- Согласен, это просто мой склад характера. Но дело не в этом. Дело в том, что нет хорошей пищи для моего ума. Нет преступлений, достойных моего внимания, нечем занять мой праздный досуг.
- Ну, как это нет? Да в одной Москве по статистике ежедневно происходит от 6 до 10 убийств, не считая прочих преступлений.
- Это всё топорная работа мясника, голубчик, а не убийства. Там и расследовать нечего: кровавый след в буквальном смысле этого слова приведет нас в квартиру убийцы. Почитай уголовную хронику, это же ужас! "Садист в Крылатском нападает на женщин!" - читай: прыщавый, сексуально озабоченный недоросль, пользуясь полным бездействием полиции (милиции), вытворяет, что хочет. Поймать его можно за час двадцать. Или другое - "Зверское убийство бизнесмена" - это обыкновенные бандитские разборки, личность преступника устанавливается в пять минут, было бы желание. Нужно только взять на себя труд поехать к нему на дачу в Барвихе или на Соколиной Горе - и арестовать его.
- А как же быть с нашумевшими нераскрытыми преступлениями? Листьев? Старовойтова?
- Не будем их ворошить: там одна политика! С точки зрения распутывания преступления там нет ничего сложного, ничего интересного. Одна пустота! А детективная проза! Вот вам образчик некоего русского автора: "Адвокат Мерри Пейсон откинулся на спинку кресла, соединил кончики пальцев и устремил испытующий взгляд на новую клиентку - молодую женщину, сидевшую через стол напротив него." И это пишет русский автор! Кто такой Перри Мейсон? Какой еще там адвокат? "Устремил"! А от словечка "Испытующий" мне сразу хочется взвыть волком! Словом, полный мрак! Недаром преуспевающий Борис Акунин прозорливо сбежал со своим Фандориным в позапрошлый век!
- Но что ты скажешь по поводу дела Соколова?
- Да! Пока оно выглядит заманчиво и немного развлекает меня. Но я хотел бы продолжить свою мысль. Меня в последнее время бесят применяемые методы расследования преступлений и их описания. Бежать по следам преступника с лупой в руке и выковыривать окурки из пепельниц - это же такой примитив! И главное здесь, пожалуй, даже не в примитиве, а в том, что следствие всегда опаздывает даже там, где оно могло бы упредить злодея. Ловить преступников надо не по отпечатку пальцев, а по отпечатку мыслей! Надо думать лучше него и в какой-то момент просто опередить его на один шаг - и все!
Откровения Холмского о состоянии современной детективной прозы были прерваны появлением Соколова. По его возбужденному виду сразу было понятно, что что-то произошло.
- Сегодня ночью была взломана соседняя квартира! - с порога сообщил он.
- Я это предполагал, - забормотал Холмский.
- А если предполагал, то мог бы мне об этом и рассказать! - сердито бросил ему Соколов. - Я бы там наблюдение выставил.
- Ну, наблюдение всюду не поставишь! - резонно возражал Холмский. - И потом, это была всего лишь одна из версий. Но - рассказывай подробности!
- Подробности таковы, - деловито начал Соколов. - Соседи, наслышанные о происшествиях в соседней квартире, также поставили себе в свое время металлическую дверь и обтянули окна легкими решетками, поэтому вторжений через эти проемы в квартиру быть не могло. И вот вам сразу вопрос, на засыпку: каким еще способом взломщики могли проникнуть в квартиру?
- А квартира, случайно, находится не на последнем этаже? - невозмутимо спросил Холмский.
- На последнем, втором этаже двухэтажного дома - выше только чердак.
- Чердак? - спросили мы одновременно.
- Так точно! - сообщил Соколов, - они проникли через старое чердачное отверстие. Которое хоть и было давно запечатано, но после того, как злоумышленники откинули обнаруженный ими люк старого чердачного хода - им оставалось только проломить пять сантиметров дранки со штукатуркой.
- Вот вам и старинные дома! - присвистнул Холмский. - Но я, если честно, ожидал истории поинтереснее, поромантичнее, с таинственным проникновением через ветхую каминную трубу или что-то в этом роде.
- Да какая там труба! - озабочено отмахнулся Соколов, - все печные трубы сломали еще в середине пятидесятых, после того, как в эти дома провели центральное паровое отопление.
- Да, да, конечно! - иронично спохватился Холмский. - Но я ведь сказал, что мне просто хотелось романтики. Жаль, что в нее в очередной раз вмешалась проза жизни. Могли хотя бы одну каминную трубу на этот случай оставить. И что на этот раз искали, какие следы оставили?
- Искали, по всей видимости, то же самое - отодвинута мебель, ободраны обои. Наиболее тщательно ими была исследована стена, смежная с ранее пострадавшей квартирой. Причем обои ободраны, если так можно выразиться, зверским образом, каким-то специальным предметом рода маленьких заостренных грабель; задачей применения последних была, вероятно, необходимость продрать стену до кирпича. Злоумышленников мы стали называть между собой обойными маньяками. Из украденного - только тяжелый золотой браслет хозяина, работающего официантом в ресторане "Русская кухня". А следов - следов на этот раз куча! Дело в том, что после пролома потолка в квартире на полу осело много штукатурной пыли, вот на ней-то эта парочка и оставила свои следы.
- Но отпечатков пальцев, конечно, по-прежнему нет? - уточнил Холмский.
- Нет, конечно! А следы обуви немногое нам дают. Примерный вес и рос преступников - вот и все. Не по обуви же их прикажете искать во многомиллионной Москве!
- Да, конечно, не по обуви, - задумчиво сказал Холмский. - Но с этим пора срочно что-то делать. Слушай Виктор! Есть у меня одно соображение. Давай-ка мы его укромно обсудим с тобой на лоджии.
Холмский с Соколовым вышли на лоджию. Разговор их носил острый, эмоциональный характер. Холмский на чем-то настаивал и делал рубящие жесты ладонью руки. Соколов, наоборот, противился, и его жесты были отрицающие или выражали сомнение. Но минут через десять они, наконец, пришли к какому-то согласию и, удовлетворенные, вернулись в комнату.
- Ты уж Валерий, прости нам наши секреты, - оправдывался Холмский. - Через несколько дней я сам с удовольствием тебе обо всем расскажу.
- Если будет что рассказывать! - угрюмо заметил Соколов.
- Ах, Виктор! - игриво сказал Холмский, - Я ли когда-нибудь тебя подводил?
- Да, действительно, пока такого не было, но на этот раз уж больно все как-то чудно заверчено!
6. Ответы на все вопросы
Через несколько дней к нам заглянул сияющий Соколов.
- Имею честь поздравить всех нас с успешным завершением дела! - сообщил он, и начал складывать свой зонт. - У-ух! Ну и погодка на улице! Лютует! Снег с дождем и ветер, как оно и положено у нас в Москве, в ноябре.
- Накрыли голубчиков? - обрадовано спросил Холмский и жестом предложил гостю пройти в гостиную. - А мы сейчас чайку поставим, с медком!
- Все свершилось, как оно и было с тобой задумано, - продолжил Соколов, вешая зонт на крючок шляпницы. Потом снял с себя черный кожаный плащ и кожаную кепи. - Все было учтено могучим ураганом мысли. Явились они в мастерскую... Но, впрочем, может быть ты сам, Александр Васильевич, начнешь? А я уж потом закончу.
Холмский как раз вернулся из кухни, где уже уютно засипел чайник, горделиво подбоченился, приняв одну из своих классических поз, и начал рассказывать, взявшись одновременно неторопливо набивать свою трубку.
- Вы знаете, друзья, мою фотографическую память. С самого начала, с момента, когда Виктор впервые рассказывал нам об этом необычном преступлении, меня что-то зацепило. Но что меня могло зацепить в его рассказе? Что-то такое, с чем я сталкивался раньше. Имени финансиста, несмотря на его определенную известность, я ранее не слышал. Какие-то обстоятельства преступления? Они были слишком общи. Порассуждав таким образом, я довольно быстро пришел к заключению, что зацепить меня могло только одно - название улицы, на которой стоял дом. Я направил розыски на то необычное, что могло связываться с названием этой улицы.
Холмский вставил набитую трубку в рот и поджег ее специальной вощеной спичкой, из коробки с диагональной надписью "Охотничьи". Он явно не торопился и важничал, купаясь в лучах нашего внимания. Выпустив густой клуб дыма, рассказчик продолжал.
- Я поднял литературу, очерки Гиляровского, другие книги о старой Москве, перетряхнул Интернет. Весьма скоро я узнал, что на улице Мещанской, которая когда-то была 1-й Мещанской улицей, некогда находились палаты Якоба Вилимовича Брюса, известного московского мага и чернокнижника, обитавшего неподалеку от своего детища - Сухаревой башни. Часть этих палат сохранилась. Я уточнил их современный адрес - ошибки быть не могло: это был адрес того самого дома, квартира в котором подвергалась неоднократному взлому. Мне стал понятным возможный мотив преступления: преступники искали в стенах этой квартиры книги Якобуса Брюса.
Известный историк и исследователь Богатырев в своих очерках "Московская старина" описывает, что москвичи уверились, "будто у Брюса была такая книга, которая открывала ему все тайны, и он мог посредством этой книги узнать, что находится на любом месте в земле, мог сказать, у кого что где спрятано... Книгу эту достать нельзя: она никому в руки не дается и находится в таинственной комнате Сухаревой башни, куда никто не решается войти".
Из другого источника я узнал, что чиновники, составлявшие опись кабинета Брюса по его смерти, нашли там немало книг необычных, например: "Философия и мистика на немецком языке", "Небо новое на русском языке" - так обозначено в описи. Была и вовсе загадочная книга, состоявшая из семи деревянных дощечек с вырезанным на них непонятным текстом. Народная молва утверждала, будто магическая Брюсова книга принадлежала некогда самому премудрому царю Соломону. И Брюс, не желая, чтобы она после его смерти попала в чужие руки, замуровал ее в стене Сухаревой башни.
Но, как известно, при сломе Сухаревой башни никаких книг в ее стенах обнаружено не было. "Невесту Ивана Великого" сломали при Сталине, в 1934 году, и уж он-то хорошо позаботился, чтобы обломки башни тщательно просеяли! Оставалось предположить, что некто, осведомленный о жизни Якоба Вилимовича более нашего, надеялся найти в стенах этого дома одну из его чудесных книг.
Тогда я предложил Соколову устроить розыгрыш. По московскому телеканалу по нашей просьбе был зачитан текст, в котором говорилось, что при ремонте одной из квартир по улице Мещанской обнаружены несколько древних книг громадной редкости, и что в настоящее время книги находятся на реставрации в мастерской при библиотеке им. Ленина, а потом будут выставлены на аукцион. При этом в видеоряде репортажа демонстрировались картинки внутреннего интерьера мастерской, в котором сотрудники что-то делали со старинными книгами. Фолианты показывали издали, так что разобраться в том, что именно это были за книги, не представлялось возможным. Текст для верности был повторен несколько раз, утром и вечером. А сыщики Соколова тем временем приготовились к приходу в мастерскую непрошеных гостей. Вне всякого сомнения, злодеям, если они и вправду охотились за указанными раритетами, должна была быть известна и данная мастерская, и способы проникновения туда. На этом моя часть рассказа, собственно, закончена.
- Остальное было делом техники, - подхватил далее повествование Соколов. - Мои ребята устроили засаду в мастерской. И как только грабители взломали дверь - птички оказались в заранее приготовленной для них клетке. Ими оказались два известных библиофила, Гроссер и Шпановский, которые собирались чрезвычайно выгодно продать будущую находку. По их оценкам, ее стоимость может составлять несколько миллионов долларов. Интересно, что грабители крепко подрались между собой, уже будучи в наручниках.
- Я говорил тебе, - орал Шпановский, пытаясь ударить своего напарника скованными руками по голове, - что эти книги заколдованы! Что они не отдадутся нам в руки просто так! Что их может взять только тот, который знает в черной магии столько же, сколько знал сам Брюс!
- А мне плевать на эту магию и на этого Брюса! - кричал ему Гроссер и награждал его ответными тумаками. - Если бы мы ее нашли, мы бы стали миллионерами!
Мы их еле разняли. Очень интересное дело! И кто бы мог поначалу предположить, что именно за этим лезут взломщики в квартиру известного финансиста? Кстати, о птичках! После того, как дело было закрыто, об этом было сообщено финансисту, владельцу квартиры с двумя взломами. Он оказался добропорядочен и памятлив, и не стал отпираться от данного им слова, а просил передать обещанную сумму человеку, раскрывшему это преступление. Так что поздравляю тебя с заслуженной наградой, Александр Васильевич! - торжественно сказал Соколов, и протянул небольшой пакет с деньгами Холмскому. - А от меня и генерала Орлова, как обычно, особая благодарность за помощь в расследовании.
- Очень приятно оказаться в обществе порядочных людей, которые твердо держат свое слово, - расплылся в улыбке Холмский. - Что ж? С меня, по русскому обычаю, причитается! Приглашаю вас обоих завтра, ребята, в ресторан. Куда пойдем? А, гулять так гулять - в "Пекин"! Давненько я не пробовал изысканной китайской кухни.
- Весьма польщен! - нарочито церемонно расшаркивался Соколов, - непременно, будем-с.
- И обязательно с супругой, с очаровательной Викторией Павловной! - добавил Холмский. - Правда, в этом случае и нам придется подыскать себе дам - верно, Валерий? - подмигнул он мне.
- Найдем! - солидно пообещал я. - Есть у меня на примете парочка подружек с институтским стажем, которые с удовольствием поддержат наше предложение.
- Вот видите, как все чудненько получается! - сказал Соколов.
- Причем заказывать на этот раз будем по правилу правой руки! - добавил Холмский, имея за этим сообщением нечто, понятное только Соколову. Тот расхохотался, наблюдая мой недоуменный вид.
- Это из широко известного анекдота о жизни студентов, - объяснил он мне. - Правой рукой закрывается столбец с ценами в меню, и заказ делается только по названию блюд - это после получения стипендии. Несколько дней спустя заказ делается уже по правилу левой руки, которой закрывается список блюд.
В это время подоспел чай, и мы расселись за столиком. Соколов начал излагать нам свою интересную идею реформирования сыскной работы.
- Из-за чего многие дела, подобные нашему, не расследуются? Из-за того, что мы не можем себе позволить работу с таким низким коэффициентом отдачи.
- Ничего себе низким! - ввернул я. - Да если бы за каждое такое дело платили по пять тысяч баксов!
- Этот случай с оплатой - скорее исключение, - продолжил Соколов. - Но именно об этом, о том, что сейчас сказал Валерий, я и хотел сказать. Я предложил начальству проект - назначать за раскрытие "висяков" определенные премии, в зависимости от важности дела. Публиковать список дел с их кратким описанием и премией за его раскрытие. А дальше - расследуй, кто хочешь! Материалы по делу, за исключением секретных, должны предоставляться любому гражданину, владеющему лицензией частного детектива. Таким образом, можно было бы возродить у нас в России институт частного сыска.
- Сразу два вопроса, которые сведут на "нет" твои блестящие начинания,
- взял слово Холмский. - Первое: откуда взять деньги на подобные расследования? Второе: у нас почти все дела - секретные, потому что в них, как правило, замешаны высшие чиновники.
- Главное начать! - горячился Соколов. - Вопрос о передаче дел в подобный порядок может решать специальная комиссия, куда можно привлечь и гражданских, из круга уважаемых обществом лиц. Насчет денег: частные взносы для расследования конкретных дел, как в нашем случае; прочие частные пожертвования лиц, заинтересованных в утверждении законности в стране, кое-что из бюджета. Наскрести можно!
- Дохлый номер! - убежденно сказал Холмский. - Любое хорошее дело, из которого чиновник не сможет извлечь прибыли для себя лично, обречено в России на полный провал.
- А это уже пессимизм, - разочаровано протянул Соколов.
- Но, впрочем, если вообще ничего не делать - то ничего и не будет! - утешил его Холмский. - Лично я - двумя руками "за".
- Буду бороться! - решительно сказал Соколов.
Попив чая, гость стал прощаться.
- Я перезвоню тебе завтра о времени начала мероприятия, - напомнил Холмский.
- Да, ребята! - спохватился я. - Вы, конечно, оба молодцы - раскрыли опасное преступление и все такое прочее. Но я кое-чего не понял: таинственная Брюсова книга, все-таки, была в этой квартире или нет, в конце концов?
- А какая разница? - спросил, уже одеваясь, Соколов. - Даже если она там и есть - ее можно найти, только разобрав весь дом по кирпичику. Стены у дома толстенные - девяносто сантиметров в ширину, а для книги нужно совсем немного, маленькая ниша размером с кирпич. Простучать или другим способом обнаружить ее невозможно. Так что будем ждать, когда дом будут сносить. Или когда изобретут нечто такое, что позволит видеть сквозь стены. Но, впрочем, это может быть очередная интересная задачка для Александра Васильевича!
- Хорошо, ответ на этот вопрос понятен. А как быть с тем, что грабители в каждой квартире тащили драгоценности? - продолжал допытываться я.
- На этот вопрос, который меня также сбивал с толку, - откликнулся уже на пороге Соколов, - Шпановский нам отвечал, что каждое дело должно быть окупаемо. И если он затратил на подготовку определенные деньги, то он должен был как-то компенсировать свои затраты. Александр Васильевич расскажет вам об этом лучше, Валерий, - он предугадал этот мотив сразу после моего первого рассказа о преступлении.
После того, как Соколов ушел, я спросил Холмского о том, о чем давно хотел его спросить:
- Александр! Расскажи мне, все-таки, о том, как ты узнал подробности моего ранения. Мне не дает покоя эта мысль. Я никак не могу понять - откуда можно было так точно описать то, о чем не знаешь?
- Ну, если тебе это так интересно, Валерий! Ты уже знаешь мои методы. Мне было известно, что ты - приятель К., которого он представил своим боевым товарищем. Следовательно, ты недавно из Чечни. Общая изможденность и бледный вид подсказали мне, что ты недавно перенес тяжелое ранение. Легкая хромота на левую ногу при ходьбе - когда на ногу ступают более деликатно, чтобы не причинить себе лишнюю боль - указала мне ту половину тела, куда пришлось ранение. Поскольку твоя левая рука и нога функционировали исправно, значит, ранение пришлось в область груди. Вот тебе и ответ! Наблюдательность - и никакого мошенничества! Наблюдательность и умение делать правильные выводы.
Холмский сделал паузу, нерешительно задумался и заговорил снова.
- Валерий! В свою очередь хочу задать тебе вопрос. Меня с момента нашего знакомства интригует загадка насчет второго объявленного тобой своего недостатка. Мелких недостатков в твоем характере я уже насчитал более сотни. Но ведь, наверное, имелось в виду нечто более значительное, а?
- А-а! - рассмеялся я. - Вон ты о чем! Да, действительно, с этим моим недостатком ты пока еще не знаком. Заключается он, если говорить высоким штилем, в моей неистребимой тяге к литературному творчеству. В частности, у меня уже чешутся руки описать только что раскрытое дело.
- Так что же здесь плохого? - дипломатично высказался Холмский. - Подобное занятие должно быть делом благородным.
- Да, но иногда прототипы описанных мною персонажей возмущаются тем, что я не совсем адекватно воспроизвожу их образы. Мои возражения насчет вольностей в художественной прозе не воспринимаются. Пока они читают о своих коллегах - они хохочут, они восторгаются тем, как метко я подметил их привычки, манеры в поведении, но как только они сталкиваются с отражением своего собственного портрета...
- Я все понял. Мне заранее нужно дрожать и морально готовиться к наихудшему...
И мы оба весело захохотали.
ДОМАШНИЕ ТАПОЧКИ И ПЧЕЛЫ
1. Индукция, великая и ужасная
- Миром идей, а, следовательно, и всем миром в целом, правит индукция, великая и ужасная, - неожиданно вслух сказал Холмский. - Вот в чем дело, дорогой мой Валерий! И мне очень странно, что во всем мире так мало людей, которые это ясно понимают.
Он задумчиво сидел в гостиной на своем любимом диване и тянул ароматную трубку, заправленную элитным табаком "Амфора-экстра". Справа от него источал упругие теплые волны камин, который дошлые работяги немцы умудрились остроумно вмонтировать в вентиляционные вытяжки стандартного панельного дома около полугода назад. Благоухающие клубы дыма от трубки распространялись по комнате. Я сидел на другом диване, у окна. Мы с Холмским проживали совместно в его квартире на Березовской уже около года. За это время я нашел себе приемлемую работу, расплатился со своими долгами, и начал уже подумывать о настоящей работе, которая могла бы стать смыслом всей жизни.
- Какая там еще индукция? - не понимающе оторвался от чтения я, с большим трудом вынырнув из своей толстой книженции с готическим титулом "Antonio Menegetti. Neyrolinguistic programming of the brain" на обложке - я как раз занялся интересной для себя темой, лежащей на стыке лингвистики и программирования. - И почему это она такая великая и ужасная?
- Дело в том, - неторопливо продолжал Холмский, уже осмысленно глядя на меня, - что существует всего два способа получения научных знаний: индукция и дедукция. Дедукция - это объяснение частного случая из общего правила. Она регрессивна, ибо она использует, но не устанавливает общие истины. А устанавливает их как раз индукция, истинный двигатель прогресса, которая из нескольких частных случаев пытается вывести общее правило! В пользу индукции достаточно вспомнить гениальную периодическую таблицу Менделеева. И вообще - любой общий закон, например тот же закон всемирного тяготения Ньютона, есть результат обобщения, то есть применения индукции к частным, твердо установленным знаниям, которые мы называем фактами.
- Если это так, - сказал я, незаметно втягиваясь в эту несколько странную для себя беседу, - а отчасти это так, этого нельзя отрицать разумному человеку, то в чем же тогда ужасное обличье этой великой индукции?
- Весь ужас ее в том, - отвечал мне Холмский, - что зачастую она указывает совсем не туда, где находится истина. Это великолепно можно проиллюстрировать на простейшем примере, который поймет любой школьник. Пусть нам даны три числа - один, два и три. Известно, что эти числа составляют некую регулярную последовательность, то есть следующее число появляется не случайно, а согласно какому-то внутреннему закону. Требуется назвать следующий элемент этой последовательности. Любой нормальный человек скажет, что следующее число - четыре. И будет прав в 99 случаях из ста. А что, если по жизни получается, что следующее значение - шесть, потому что каждое следующее число является суммой всех предыдущих? Или сто двадцать шесть, потому что закон образования значений нам не известен. Конечно, знай мы больше элементов нашей последовательности, мы бы догадались до формулы образования чисел, но жизнь не всегда предоставляет нам такую роскошную возможность. Вот все мы справедливо восхищаемся периодической системой Менделеева и называем ее гениальной. А что, если она не совсем верна? Да, до сих пор она довольно удовлетворительно объясняла все имеющиеся в науке факты. Но, возможно, она должна быть трехмерной, или какой-то совсем другой, и тогда нам открылись бы совсем иные горизонты и возможности.
- Мне кажется, в этом нет ничего страшного: пока она объясняет нам имеющиеся факты - она нам верно служит, а в противном случае теоретики начнут думать над новой формулой закона. Но, позволь! - что тебе далась эта индукция?
- Я думаю об индукции, потому что она есть единственный, хотя и крайне несовершенный метод научного познания истины. И неважно, что в конкретном случае мы пытаемся познать - новую математическую истину или чью-то загадочную судьбу. Но, - задумался вдруг он, - я не совсем прав в своих рассуждениях. Процесс мышления - это на самом деле тесное сообщение между индукцией и дедукцией. И самое интересное в этом - это то, что оба этих метода равно несовершенны.
- Позволь, Александр Васильевич, ты противоречив, как Библия, - заметил я. - Всего минуту назад ты утверждал, что миром правит великая индукция.
- Да, я говорил это. Но, как известно, "мысль изреченная есть ложь". Если я и противоречив, как Библия, то я, как и Библия, так же жизненно правдив! Дедукция пытается из общего выводить частное. Но общее чаще всего определено неясно, и дается нам только в ощущениях. Поэтому получается, что человек с художественным образом мышления имеет какое-то неясное представление об общем, например, о боге, и пытается светом этого ощущения высветить частные детали нашей жизни. А человеку с математическим мышлением нужны строгие доказательства, и он тянется к общей истине путем мелких уверенных ступеней. Но первая его ступень все равно базируются на аксиомах, которые так же зыбки, как болото. А истина, как всегда, находится посередине, между землей и небом. Нет в мире совершенства! Вернее, оно есть, но абсолютно не достижимо. К нему можно только все время стремиться, сверху или снизу.
- А в результате? - скептически отметил я. - Вот ты наговорил целую кучу любопытных изречений - но так и не смог поставить твердой точки. Выходит, главное не цель, а процесс ее достижения?
Холмский нервно прошелся по комнате. Трубка его к этому времени уже погасла, и он с глухим стуком положил ее на каминную полочку.
- Понимаешь в чем дело, - серьезно начал говорить он, - меня бесит эта таинственная недостижимость идеала или абсолютной истины. Пока ты копаешься в своих мелких фактах, то все хорошо, все ясно и понятно. Но стоит только замахнуться на мировые устои, на фундаментальные законы - все становится зыбким и неверным. Такое впечатление, словно кто-то свыше поставил нам невидимый барьер, который мы не можем преодолеть. Так и кажется, что она, эта истина, подвешена где-то посередине между двумя мирами на прочных невидимых цепях. И как бы ты к ней не двигался - с неба ли спускаясь по веревочной лестнице или восходя по каменным ступеням фактов от твердой земли - все равно при приближении к этому загадочному объекту опора под тобой начинает раскачиваться все больше и больше, и в конце концов сбрасывает тебя вниз.
Но в то же время я не агностик, я твердо верю в возможность научного познания мира, и меня все время охватывает смутное ощущение, что преодолеваемость этого барьера - вещь субъективная: может быть, он положен большинству смертных, но, возможно, некоторые из нас могут преодолеть его. И я пытаюсь понять, почему я не принадлежу к числу этих избранных.
Я первый раз видел Холмского в такой неуверенности, видимо, он наткнулся в своих математических исследованиях на нечто очень глобальное, подступил к тому краю, за которым разверзается мировая бездна.
- Александр Васильевич! - сказал я как можно непринужденнее, стараясь его успокоить, - все это, бесспорно интересные вопросы, и к ним надо время от времени обращаться, но на них нельзя и зацикливаться. Нельзя ходить, все время уткнувшись взглядом в землю, надо время от времени поднимать голову и смотреть на звезды. Но, пытаясь понять гармонию космоса, не надо терять твердой земной опоры.
- Да, ты, конечно, прав! - со вздохом облегчения промолвил Холмский. Видимо, он устал от своих размышлений и был рад тому, что высказался. - Поговорим лучше о чем-нибудь другом, более приятном и веселом. Например, можно друг другу анекдоты рассказать.
- Кстати, об анекдотах! - воскликнул я, обрадовавшись возможности сменить зашедшую в логический тупик тему. - Вот ты, Александр Васильевич, часто говоришь о том, как в жизни все взаимосвязано, и чаще всего по любой единственной доступной тебе ниточке ты можешь распутать весь запутанный моток чьей-то незнакомой судьбы. Мне всегда очень хотелось тебе возразить, и я придумал пример. Правда, его рассказывают, скорее, именно как анекдот, но я искренне верю, что так оно и произошло. Дело было при Сталине. Один мужик вышел в стоптанных домашних тапочках на босу ногу выносить мусор, а вернулся домой через десять лет, отбарабанив их в лагерях строгого режима. Юмор анекдота: с тех пор мусор в их семье выносит исключительно жена. Вопрос: как можно было предположить ему такую судьбу, зная, что он исчез?
- Эге, дорогой ты мой! И очень просто. В те-то времена! В те времена ничего другого и в голову бы никому не пришло. Были бы другие вопросы - За что? Почему его? Кто заложил? Вот я тебе расскажу на эту тему случай действительно анекдотический, хотя произошел он в самой реальной жизни. Вышел, как ты это и рассказываешь, некий мужик вынести ведро с мусором к мусоропроводу - а вернулся через две недели. Потому что встретил на лестничной площадке свою бывшую одноклассницу, которую когда-то очень любил, а она была когда-то страстно влюблена в него. Между ними снова вспыхнула искра прежнего чувства, они бросили все к таковской матери, и укатили на ее машине в деревню. Но через пару недель все-таки опомнились, разобрались в себе, разумно поняли, что разбитой чашки не склеишь, а еще и две целых при этом переколотишь - ведь у каждого уже семьи, супруги, дети. И вернулись они по своим домам. Вот это была истинная история, мне ее сам непосредственный участник рассказывал. Причем рассказывал так подробно и интересно, что я пожалел о том, что у меня нет писательского таланта - получилась бы прекрасная остросюжетная пьеса или повесть.
- И кто же у него в семье, интересно, теперь выносит ведро с мусором?
2. Беспокойный гость. Изложение обстоятельств дела.
Однажды в середине дня, когда Холмский уже обыкновенно заканчивал свои занятия математикой, которым он отводил лучшую четверть суток, раздался телефонный звонок. Звонил Соколов, следователь московского уголовного розыска, наш старый знакомый.
- Добрый день, Александр Васильевич! - приветливо начал говорить в трубку он. - Я думаю, ты на меня не должен обижаться. Я к тебе направил одного клиента, с которым мы не можем сладить. Из "новых" русских. Нагловатый такой "фрукт".
- Привет Виктор! - отозвался Холмский. - Это ты к чему мне говоришь, насчет наглости клиента?
- Это я тебя по-дружески предупреждаю. Он не так страшен, как кажется, его просто нужно вовремя поставить на место.
- Ну, это за мной не заржавеет! - раскатисто рассмеялся Холмский.
- Я знаю, - терпеливо продолжал Соколов, - но решил предупредить тебя на всякий случай. Так вот - его нужно будет сразу хорошенько щелкнуть по носу, чтобы он его не задирал. А дело у него интересное. Я говорить ничего больше не буду, сам расскажет. И сразу договорись с ним об оплате: денег у него много, но малый он прижимистый. У меня, пожалуй, все. Он уже выехал к тебе.
- Ладно, я весь в ожидании твоего экзотического "фрукта", - сказал Холмский и положил трубку. - Хотя, может быть, никакой он и не фрукт, а самый что ни на есть овощ, - добавил он уже сам себе под нос.
Минут через пятнадцать в квартире раздался настырный звонок. Звонили, не убирая пальца с кнопки. Холмский, морщась, пошел открывать дверь. Его всегда раздражали подобные бесцеремонные манеры. Я остался в гостиной.
- Холмский? Александр Васильич? - хрипловатым басом спросил его разверзнувшийся перед дверью верзила.
- Да. Чем могу быть полезен? - вежливо отвечал Холмский.
Верзила косолапо отодвинулся в сторону и, скрестив руки на груди, занял позицию слева у двери. Вместо него в квартиру стремительно прошел низенький полноватый человек, одетый в легкий светлый распахнутый реглан, под которым был виден светло-серый костюм - день был немного сыроват.
- Ширемырдин Вэ Пэ, бизнесмен и политик, - на ходу отрывисто бросил он и энергично проследовал в гостиную, одновременно изучая нашу реакцию - знаем ли мы, кто он такой, Ширемырдин? Поскольку ожидаемой реакции не последовало, он остановился и резко развернулся на каблуках. Плащ от резкого движения распахнулся и показал свою малиновую подкладку.
- Так это ты, значит, сыщик? - спросил он, в упор глядя на Холмского. Он, очевидно, привык командовать и брать на себя инициативу. - А это у тебя кто? - кивнул он на меня. - Брат? Сват? Как-то вы мало похожи. Сосед?
- Мой помощник, - не стал вдаваться в подробности Холмский. - И давно вас зубы беспокоят? - Он решил не отвечать на фамильярное хамство, это было ниже его достоинства.
- Зубы-то? - переспросил бизнесмен и политик. Так переспрашивают, когда думают о своем, но в силу определенных обстоятельств приходится отвечать на докучливые вопросы. - Да, чего-то последнюю неделю разболелись, пришлось сегодня с утра заехать к своему дантисту. А при чем тут, собственно, мои зубы? - вдруг спохватился он.
- Зубы ваши при том, что в моей квартире появился характерный запах стоматологического кабинета. Наверное, особенно разболелись после вчерашнего шашлыка? - участливо, но несколько назойливо продолжал допытываться у него Холмский.
- Да, после шашлыка совсем стало плохо, барашек оказался жестковат, - по инерции продолжал отвечать бизнесмен. Он был совершенно сбит с толку. - За барашка я уже всыпал, кому следует. Но, постой! - А ты откуда знаешь о шашлыках? А, понятно! Вчера было десятое мая, каждый нормальный человек в эти дни выходит на природу с шашлычками. - Судя по всему, он всегда знал ответы на все вопросы. Когда он чуть наклонял голову, энергично желая высказать свои слова, на его макушке становилась видна большая залысина, которая также излучала энергию и решительность, как и весь он сам. Казалось, она у него и появилась от того, что он часто своей головой что-то таранил или проламывал.
- Да, но не каждый берется их самостоятельно готовить, потому что это большое искусство, - отпустил ему комплимент Холмский, - и не каждый при этом обжигает свою левую руку раскаленным шампуром. - После последнего замечания его грубоватый комплимент и вовсе стал сомнительным.
- Конечно, все ответственное самому приходится делать - даже такого мелкого дела никому поручить нельзя! - с раздражением говорил Вэ Пэ, быстрыми короткими взглядами обследуя квартиру, - то пережарят, то сырое подадут. Но, черт меня забери! Откуда это ты все знаешь? А, понятно! - он повернул свою руку к окну и посмотрел на длинную узкую полоску свежего ожога у запястья, - ожог увидел!
- Вот именно! - улыбнулся в ответ Холмский.
- Ну, если ты такой яйцеголовый - то скажи мне, на какой машине мы сейчас подъехали - ее отсюда не видно, - ехидно сказал важный коротышка. Он горделиво подбоченился в позе Наполеона - широко расставленные ноги, руки за спиной.
Холмский подошел к окну в гостиной, отодвинул ладонью тюлевую занавеску, и стал смотреть куда-то вниз перед домом:
- Да, отсюда ничего не видно. Но, тем не менее, я попробую назвать марку, я же сам водитель и немного разбираюсь в автомобилях. Спорим на бутылку, что отгадаю? Так... Вас подъехало четверо, двое остались в машине... Все грузные... Секста сейчас на юге... Юпитер в пятом доме... и еще этот треугольник... Так, так... - продолжал загадочно бормотать он, глядя куда-то в окно. - Это джип, - наконец, уверенно объявил он, - "Мерседес G-500", точно такой же, какой недавно угнали у известного артиста Жванецкого. Номер автомобиля - х500уе, с российским флагом вместо номера региона. Небось, пришлось выложить за номер пару сотен...
- Все ясно! - ничуть не удивился такой подробной информации коротышка, - это тебе Соколов сказал, на какой машине я приеду. И нечего тень на плетень наводить разными там треугольниками, меня на этот понт не возьмешь! А за номер - обижаешь! - пришлось все пятьсот выложить, чтобы цифры, так сказать, соответствовали.
- О том, что именно такой будет ответ, было легко сразу догадаться по буквам номера! - пробормотал Холмский, и продолжил уже почти невнятно, направляясь к стоящему на столике телефону, - я понимаю, что номер стоил пятьсот, но заплатил-то ты ровно двести, по роже вижу ...
Подойдя к телефону, он набрал номер Соколова:
- Алло! Виктор? Тут бизнесмен и политик Ширемырдин утверждает, что ты называл мне номер автомобиля, на котором он приехал - ответь ему, так ли это было? - и передал трубку Ширемырдину. Тот ее подхватил и напористо закричал:
- Соколов? Ты говорил ему номер моего автомобиля? Я ж просил тебя никому ничего обо мне не говорить! Нет? Но откуда же он, черт возьми, тогда его знает? У него спросить? Ладно, спрошу! Так откуда ты его знаешь?
- спросил он уже Холмского после того, как бросил трубку.
- А так ли это важно, откуда я его знаю? - улыбаясь, отвечал Холмский.
- Самое главное то, что я назвал его верно, не так ли?
- Понятно! - с возбуждением закричал коротышка. - Значит, успел уже информацию обо мне собрать, пока я сюда ехал. Молодец! Шустро работаешь! Уважаю. Но вот в чем дело: со мной давай-ка без шуток. Раз я спрашиваю "откуда знаешь?" - так ты уж мне, будь добёр, выкатывай! Со своей личной безопасностью я шалить не позволю. Я должен знать обо всех утечках!
- В данном случае все гораздо проще, - рассмеялся Холмский, - если немного выглянуть в окно, то в зеркальных витринах магазинов соседнего дома можно четко увидеть машины, которые стоят у моего подъезда. А поскольку все местные машины я уже давно знаю, то осталось только разглядеть ту, которой я раньше не видел.
Коротышка со стремительностью, несколько неожиданной для его полной комплекции, подбежал к окну, привстал на цыпочки, и начал пристально смотреть вниз:
- Конечно! Отсюда в прекрасно видно ее отражение. Правда, надо обладать хорошим зрением, да еще буквы перевернуть в зеркальном изображении. Ну, молодец, ничего не скажешь! А то я уже, было, подумал...
- с видимым облегчением неопределенно протянул он.
- Что у меня разветвленная агентурная сеть? - весело проложил за него Холмский. - Но я же не резидент американской разведки.
- Ну, ладно, проехали! - совершенно успокоившись, миролюбиво и покровительственно сказал коротышка. - Все это лирика и пыль в глаза. У меня к тебе вот какое дело. Неделю назад пропал мой бухгалтер. Вышел из квартиры в домашних тапочках вынести ведро к мусоропроводу - и с тех пор его больше никто не видел - как в воду канул.
Мы с Холмским молча переглянулись. В свете нашего недавнего разговора о человеке в тапочках сообщение о подобном исчезновении выглядело просто анекдотическим.
- Первый вопрос, который сразу возникает, когда исчезает бухгалтер - а не проворовался ли он, и не сбежал ли он с крупными суммами куда-нибудь за границу? - спросил Холмский и вопросительно посмотрел на Ширемырдина.
- Насчет заграницы не знаю, но остальное все уже проверено - денег не украдено ни копейки, вся отчетность оставлена в идеальном порядке, - категорически сказал коротышка. - Это-то и удивительно! Иначе все было бы очень просто, и я бы, уж будьте уверены, за границей его давно бы уж нашел, там порядка больше.
- А что Соколов? - спросил Холмский. - Ведь это его прямое дело!
- Соколов немного покопался и сказал, что дело это - кислое. Он, конечно, будет продолжать его отслеживать. У него на этом деле два парня оставлены - следить за квартирой, прорабатывать всех знакомых, аэропорты, дачи, - словом все места, где тот может объявиться. Но мне некогда ждать, пока он там со своей командой будет сопли жевать. Мне нужен быстрый результат - у меня бизнес горит, каждый день сотни тысяч убытков! А если, не дай Бог, его захватили конкуренты, и он им все рассказал, - тогда мне совсем кранты. Соколов посоветовал для ускорения дела обратиться к тебе. "Лучший", - говорит, - "частный сыщик в Москве, быстрее него все равно никто не поможет".
- Дело интересное. Но если я лучший, по словам Соколова, сыщик, то, наверное, и оплата должна этому соответствовать, - сказал Холмский, помня дружеские наставления Соколова.
- Жадничать не буду! - сурово и веско задрал подбородок верх коротышка. - Это для меня вопрос жизни и смерти, на этом не экономят. Скажи сам, за сколько ты берешься это сделать?
- А какие условия? Как быстро его надо найти?
- Найти его надо было неделю назад. Могу подождать еще пару дней. После этого начну перестраивать всю свою "кухню", предполагая худшее - перекидывать счета, топить концы и прочее. Короче, я предлагаю тебе так: найдешь мне бухгалтера за два дня - десять кусков, не найдешь - тогда разговор другой у нас будет. Согласен?
- Согласен. Если мы оба одинаково понимаем вопрос о валюте.
- Не сомневайся, капустой отвешу! Но - смотри! Кровь из носу, но чтоб я знал, где он, живой или мертвый. Кстати, - пресёкся он, заметив на одной из полочек прозрачную бутылку, похожую скорее на старый аптечный фиал, с темно-красной сургучной пробкой, до половины заполненный янтарной жидкостью
- а это у тебя что за пойло? - А! Виски! Так ты тоже вискарь потребляешь? Молодец! Я начинаю тебя уважать. И что же мы тут такое пили? Так, так, - приговаривал он, поворачивая и разглядывая бутылку. - "Аберлор", - он открыл пробку, понюхал и закрыл пробку обратно. - Первый раз слышу. А раз ни разу не слышал, значит, дрянь! Вот "Джонни Уокер" - другое дело. Или "Валентин".
- "Бэллэнтайн", - интеллигентно поправил его Холимский, - действительно, неплохая марка, даже ординар, а уж десятилетней выдержки - он и совсем хорош. Но это же все бленды! - последнее слово он произнес несколько брезгливо.
- А эт-то еще что за неприличное слово? - опешил бизнесмен и депутат.
- Бленды, - как обычно в таких случаях, с удовольствием пустился в объяснения Холмский, - это смеси дорогого солодового виски с дешевым зерновым, а иногда даже и просто с пшеничным спиртом. Бленды удивительно разнообразны своими вкусовыми качествами... Но истинные ценители признают только чистый солодовый виски. Его не так уж много - чуть больше сотни сортов. И этот - один из самых интересных! Он самый крепкий из тех, что пускаются в продажу, 59 и 6 десятых градуса. В России такого не укупишь. Это меня угостил приятель из Шотландии. Он давно уже обосновался в Эдинбурге, преподает там математику. Второе слово в названии, "a'bunadh", которое совершенно невозможно произнести, в переводе с гэльского наречия шотландцев означает "настоящий". Это настоящая реплика виски старых времен, которое делали в Спейсайде еще до Бражного Акта.
- Да, вижу, рубишь фишку! - осторожно ставя на место бутылку, с заметным уважением отозвался бизнесмен и политик. - По этому поводу учреждаю за успешное расследование дополнительный приз: бутылку любого виски, на которую ты мне укажешь.
- Так ведь бывает очень дорогой виски! - вскользь заметил Холмский. - Это может обойтись оч-чень недешево.
- Цена меня в данном случае не интересует! - с апломбом заявил Ширемырдин. - Не в бабках счастье. Когда я говорю - бутылку любого виски - значит, любого! Да я и сам с тобой, кстати, его попробую, - хитровато прищурился он, - если угостишь.
- И угощу! - пообещал Холмский, - если кое у кого хватит денег его купишь.
- И последнее, - снова перешел на деловой тон бизнесмен. - Вот тебе мой сотовик, для связи со мной в решении любых проблем - деньги, люди, визы, документы, билеты на сегодня в Израиль или Америку, - все что хочешь, но мне нужен результат. Давай, действуй-злодействуй! А я пошел, у меня сегодня еще дел выше крыши.
Он так же стремительно пошел на выход из квартиры, как и вошел. У порога спросил своего телохранителя, застывшего там в той же позе со сложенными на груди руками, в которой мы его и оставили:
- Сколько сейчас времени, Стас?
- Без двадцать три, - угрюмо отозвался Стас, взглянув искоса, не меняя своей роскошной позы, на могучую руку с часами.
- Поехали, поехали! - заторопился Ширемырдин, и они оба исчезли в распахнувшемся чреве лифта.
- Эге! А Стас-то у него - нижегородец! - сказал, возвращаясь в гостиную, Холмский, - Только там так забавно указывают время.
Он энергично прошелся по комнате, потирая руки.
- Ну, наконец-то что-то интересненькое! А то я совсем уже было завял без стоящего дела, только математика и спасает.
- Как же ты успеешь за такое короткое время что-то сделать? - недоумевающе спросил его я. Я искренне встревожился за его репутацию. И Ширемырдин мне совсем не понравился...
- Как успею? Пустое, Валерий! Не переживай. Нет ничего быстрее мысли. Делается это обыкновенно так: сначала рассматриваются все варианты, потом из них удаляются те, которые по разным причинам не могли быть осуществимы, и в конце концов из всех возможных вариантов остается один - тот самый, который нам и нужен.
- Ты все шутишь, Александр Васильевич! Но я действительно не могу себе представить, как за такое короткое время можно...
- Успокойся! Вариантов не так уж много: их всего два. Первый - бухгалтера похитили. Кто и с какой целью - это уже другой вопрос. Второй - бухгалтер сбежал сам. Куда и почему - это тоже оставим пока за кадром. В первом варианте его обязательно должен был кто-то видеть, потому что это запоминается - хороший знакомый куда-то идет в сопровождении нескольких незнакомых людей. Кто-нибудь да вспомнит. Второй вариант - должны были остаться какие-нибудь следы. Ведь он вышел в спортивном костюме и тапочках на босу ногу. Где-то недалеко он должен был переодеться, прежде чем начать свое движение туда, где он находится сейчас. Где он мог держать одежду и прочее необходимое - на квартире у своего хорошего знакомого, в своем гараже или гараже приятеля, в какой-нибудь подсобке - словом, это также быстро все обыскивается и проверяется. Дальнейшие действия зависят от результатов этих поисков. Поэтому я сейчас срочно выезжаю к Соколову для ознакомления с имеющимися материалами дела и возможной помощью.
И, тихонько насвистывая свою любимую "Yesterday", он начал одеваться для выхода на улицу. Уже одевшись, он на пути к двери вдруг остановился и спросил:
- Послушай, Валерий! А как ты думаешь - что такое "подбой"?
- Подбой? - сразу даже не нашелся, что ответить я, - кажется, это что-то в обуви, из сапожного дела. То, чем обувь подбивают.
- Хорошо, уточню: что означает знаменитая булгаковская фраза "белый плащ с кровавым подбоем"? Не поленимся, заглянем в Даля, - сказал он сам себе и пошел в свою комнату. Через некоторое время он вышел оттуда с коричневой книгой в руках. - Даль однозначно указывает, что подбой в одежде означает подкладку: "Подбивка, подбой, подложка, подкладка. Зеленый шатер с малиновым подбоем". А с другой стороны - белый плащ с багровой подкладкой - как-то это мерзко выглядит. Снаружи белое, торжественное, приличное, но раскрывается пола - а там - кроваво-красное! Римляне так никогда не делали. Они по белому плащу пускали внизу пурпурную кайму, это было. Но всю подкладку делать красной - это так глупо! Я, конечно, понимаю, что Михаил Афанасьевич, возможно, имел в виду символ - дескать, у парня при внешней благовидности поступков руки по локоть в крови
- но это так примитивно!
3. Лес, где растут факты
Посещение ведомства Соколова мало что дало Холмскому: исчезнувшего никто из соседей или его хороших знакомых после его пропажи не видел. Единственная улика, которую удалось обнаружить - стоптанный домашний тапочек потерпевшего, который на второй день после его исчезновения нашел в кустах соседский пес во время своей вечерней прогулки с хозяином. Сыщики тщательно исследовали место его находки. Больше ничего обнаружить не удалось.
- Что ж! - равнодушно сказал Холмский, вернувшись от Соколова, - этого следовало ожидать. По крайней мере, можно заключить, что шансы за то, что его похитили, невелики. И, поскольку дело не терпит отлагательства, нужно срочно ехать на квартиру исчезнувшего бухгалтера: надо посмотреть, чем он дышал.
- Но что может дать подобное посещение? - спросил я. - Сыщики Соколова уже наверняка детально исследовали его квартиру и, как я понял, ничего интересного не обнаружили.
- В вопросе о том, кто что видит есть очень интересная штука, которая называется субъективным восприятием. Важно не то, что человек видит, а что он об этом думает. Вернее, что он думает об этом до начала осмотра. Например, Галкин, один из сыщиков Соколова, прекрасный сыскарь. Он аккуратно и обстоятельно запишет все детали происшествия - но возможно ли описать все, если не знаешь, на чем акцентировать внимание? Простая задача - тщательно описать эту комнату, выливается в адский труд, результатами которого, к тому же, воспользоваться крайне затруднительно, ибо это тот самый случай, когда за лесом не видно деревьев. Второй сыщик, Воробьев, человек другого плана - он старается отметить что-то необычное. Фигурально выражаясь, он находит в помянутом лесу фактов одно-два дерева, чем-то обративших на него свое внимание. В то время как в этом лесу нужно уметь находить только те деревья, которые имеют отношение к конкретному делу, - а они могут ничем особенным и не выделяться. Для того, чтобы продемонстрировать тебе, как это делается, я приглашаю тебя со мной на прогулку, вместе посмотрим на квартиру, где растет этот самый "лес" фактов.
- С удовольствием! - охотно сказал я, - Тем более, что я на сегодня уже все намеченное сделал. Закончил штудировать Менегетти, но это оказалось совсем не то, что мне нужно.
- Напрасно люди думают, что отрицательный результат - это бездарно потерянное время. Это опыт. Кто знает? - сейчас это тебе не нужно, а потом, глядишь, так окажется кстати.
До квартиры бухгалтера мы добрались на такси довольно быстро. Нас встретил Слава Галкин, молодой сыщик с аккуратными шнурочками усов.
- Расскажите мне подробнее об исчезнувшем, - попросил его Холмский.
Галкин деловито раскинул в руках свой толстый служебный блокнот.
- Серебряков Дмитрий Харитонович, сорока шести лет, мехмат МГУ, высшая финансовая академия, женат, жена Алла Юрьевна, сорок, хозяйка "Салона красоты" на Вернадском, сегодня еще на работе, детей нет...
- И уже, судя по всему, не будет, - перебил его монотонное чтение Холмский. - Так где провел свое счастливое детство Дмитрий Харитонович?
- В небольшом городке под Полтавой, туда уже направлена молния на розыск, хотя родных у него там не осталось.
- Понятно..., - задумчиво протянул Холмский. - Пирожки с вишнями от бабушки Анны, ночная рыбалка и ловля раков на фонарик в очаровательных местных бочажках, босоногие черноокие красавицы, Олеси и Оксаны, обжигающие своим взглядом... Это уже кое-что...
- А откуда вы знаете, что его бабку по материнской линии звали Анна? - несказанно удивился Галкин.
- Да нет, - вздохнул Холмский, - ниоткуда не знаю. Просто случайное попадание, из общих представлений об этом крае. Так кто есть бабушка нашего героя?
- Анна Яновна Сандомирская, осколок древнего шляхетского рода, которые когда-то владели обширными угодьями на Полтавщине. Сейчас далекие их потомки живут в Кракове, туда также отправлена телеграмма по розыску Серебрякова.
- Ого! Это тоже интересно, но более подробной информации, естественно, нет?
- Ее можно получить, но на это уйдет несколько дней - нужно будет связаться с тамошними архивами, - принялся было обстоятельно объяснять Галкин.
Холмский обескуражено отмахнул рукой, - дескать, не надо, прошелся по квартире, заглянул на кухню, внимательно изучил пометки на настенном календаре, угукнул, что-то записал в свою записную книжку, снова вынырнул в прихожую.
- Это его кабинет? - тронул он ручку одной из дверей.
- Да, - отвечал Галкин. - Напротив спальня жены, далее гостиная.
- Что значит "спальня жены"? Он спал в кабинете?
- Да, последние два года супруги чаще спали отдельно.
- Причина? - вскинул брови Холмский.
- Дмитрий Харитонович часто работал до поздней ночи, поздно возвращался. Но и еще, как я сам догадываюсь по разговору с ней, - некоторая усталость друг от друга...
- Теперь это называется "работать до поздней ночи", - иронично отметил Холмский. - Но меня вот что интересует в первую очередь - все ли личные вещи Серебрякова на месте?
- По словам жены, все на месте, за исключением тех мелочей, за которые она не может ручаться. Так, например, ей кажется, что с книжных полочек в кабинете хозяина исчезло несколько книг. Но каких именно - она также сказать не в состоянии. Все остальное - на месте, включая личное белье.
- Кроме книг пропала еще и пара стоптанных домашних тапочек, - добавил, улыбаясь, Холмский. - Пойдем-ка лучше смотреть кабинет.
Кабинет действительно оказался похож на кабинет, что редко бывает в наше время - все его стены, кроме окна и двери, были заняты книжными полками и стеллажами. Перед окном стоял большой письменный двухтумбовый стол, справа от стола, в углу, расположился диван из мягкой коричневой кожи, на котором, очевидно, его бывший хозяин и коротал свои уединенные ночи. На полочках, кроме книг, в нескольких местах стояли фотографии. Одна из них стояла также на столе, рядом с компьютером. На последний Холмский сразу обратил свое внимание.
- Что-нибудь интересное в этом ящике было? - тотчас спросил он Галкина.
- Деловая переписка, контракты, сведения о партнерах, интернетовские проспекты по турпоездке в Краков, куда он ездил отдыхать с супругой в прошлом году...
- Ездил в Краков? Интересно! Почему именно в Краков? - Холмский сделал какую-то пометку в своей записной книжке и продолжил вопросы.
- Личные записки?
- Ничего личного в компьютере не обнаружено.
- Странно! - отметил Холмский. - Компьютер, все-таки, вещь персональная, должны же быть хоть какие-то следы пребывания конкретной личности на этом цифровом носителе информации. А какие, интересно, обои на этом компьютере?
- Обои? Не понял, - сосредоточенно поднял брови Галкин.
- Ну, картинка, которая остается на экране рабочего стола компьютера.
- Картинка? Хм... Не помню... А, картинка! Пейзаж какой-то... Вспомнил! Деревенский дом осенью. Освещенный солнцем двор, во дворе перед крыльцом клён, весь двор усеян опавшими багровыми и жёлтыми листьями.
- Понятно, - коротко сказал Холмский. - А это что за фото? - он кивнул на одну их фотографий, на которой был заснят тихий закат на небольшой, спокойной реке с вербами по берегу.
Галкин посмотрел в указанную сторону.
- Я так понял, речушка в тех местах, где он провел детство, называется, кажется, Луга, с ударением на первый слог...
- Тихая, спокойная Лу'га, а вокруг заливные луга', - задумчиво протянул Холмский, - эт', наверное, хорошо... И только трудолюбиво жужжат пчелы над буйно раскинувшемся разнотравьем... Да нет, - спохватился он, - река Луга - это под Петербургом; здесь это, скорее, Псёл. "Чуден Псёл при тихой погоде, когда вольно и плавно мчит сквозь леса и горы он полные воды свои!"... Да... Гоголевские места!... Забавно, кстати, как будет родительный падеж от слова "Псёл"? Псла? Но еще интереснее, на месте ли остались книги Гоголя? - вдруг встрепенулся Холмский и принялся внимательно обследовать книжные полки.
Я подошел к фотографии и принялся ее изучать.
- Точно, это Псёл, на обороте фотографии имеется подпись: "Псел, май 1966 г." - сказал я. На фотографии был изображен могучий дедуган в пчелином накомарнике, стоящий среди небольшой пасеки на берегу реки. Рядом с дедом стоял пацаненок лет десяти, который сладострастно облизывал кусок вощины с сотами.
Холмский мельком взглянул на фотографию, не прерывая своих поисков на книжных полках. "Ага!" - воскликнул радостно он, словно бы кого-то уличив.
Что означало его радостное "Ага!", оставалось только догадываться, так как он не стал вдаваться в более подробные объяснения, потому что, удовлетворенно урча, начал вытряхивать с книжной полки найденного Гоголя.
- Странно! - сказал Холмский, просмотрев все книги, - Но все на месте.
- Что же тут странного? - не удержался от едкого замечания я. - Уж во всяком случае это естественнее того, как если бы что-нибудь отсутствовало.
- Это не подтверждает гипотезу, но и не опровергает ее! - продолжал бормотать Холмский и снова начал что-то искать на книжных полочках. В плотно стоящих рядах он исследовал два места, где несколько книг отсутствовало. - Паустовский, - ну, допустим; бухгалтерия, "Капитал" Карла Маркса, это можно понять, но соседство странное; "Сигуранца", а это ему еще зачем? "Из книг Ф.И. Антонова", рязанское издательство "Печатник"! Посмотрим подробнее... Странно, но интересно. Ну, и что из этого можно выудить? А ничего существенного. Кто такой Антонов, как его искать? Ищи ветра в поле! Разве что, действительно, посмотреть атласы автомобильных дорог? Где же они могут здесь быть? А вот и они - "Тверская", "Владимирская" и наша искомая "Рязанская область". И куда же мы тут могли ездить? Ага, а вот это можно и отметить. Но, все равно, - это вилами на воде писано. С таким же успехом можно гадать на кофейной гуще. Нет! - вдруг резко сказал он. - Все это ерунда! Так дела не заладишь. Надо искать вещи интеллектуально-интимные - личный дневник, заметки и прочее.
- А вот этого-то как раз и нету ничего! - радостно сообщил Галкин. - Соколов тоже обратил на это внимание: обыскали все, что могли - нету! В столе полно деловых бумаг, но все напечатано на принтере, его только подписи. Все либо уничтожено, либо исчезло другим путем.
- Мудрое замечание! - хмыкнул Холмский. - Как говаривал наш покойный партийный лидер, здесь либо первое, либо одно из двух. Что ж? Бел день, да ночь черна! Думаю, - обратился он ко мне, - что нам здесь больше нечего делать. Все, что можно было увидеть, я уже увидел.
- Ну и что увиделось? - полюбопытствовал Галкин. - Удалось увидеть то, что вы ожидали?
- Да, примерно это я и ожидал, - отвечал Холмский. - Я даже сам удивляюсь, что так много совпадений с моей основной версией.
- Которую ты нам, тем не менее, ни за что не скажешь! - съязвил я. - Вот бы и рассказал ее сейчас, сейчас именно то время, чтобы рассказать. А то потом легко будет говорить задним числом о том, какой ты был умный вчера.
- Эх, хорошие вы ребята! - сказал Холмский. - И я рассказал бы вам свою версию с превеликим удовольствием. Но подумай, Валерий: вот на старости лет ты вспомнишь, с каким великим человеком счастливо соединила тебя судьба, и захочется тебе увековечить память о нем и его удивительных расследованиях, и станешь ты описывать эту историю своим читателям. Каково им будет узнать концовку в середине рассказа? Дальше можно просто и не читать! А ведь дальше, дорогие мои, будет еще масса всего интересного! Так что не надо суеты, всему свое время. Поехали, Валерий, домой, мне нужно торопиться, потому что времени у меня за все про все мало, надо успевать! Но успевать надо без излишней спешки. - И добавил зачем-то многозначительно: - Пчелы не терпят суеты!
Поехали домой мы снова на такси. Слава Богу, прошли те времена, когда за автомобилем с шашечками приходилось стоять по часу в ожидании своей очереди. Уже сидя в машине, я вспомнил то, о чем я хотел спросить Холмского сразу, но обстоятельства помешали.
- Послушай, Александр Васильевич! Зачем ты интересовался обоями на экране компьютера - просто так, или был в этом какой-то могучий интерес?
- Как я уже неоднократно говорил, - начал Холмский, - Искать человека надо не по оттискам пальцев, а по следам его мыслей. Все предметы, которые окружают нас, несут отпечаток нашей личности. Компьютерные обои - очень важный психологический предмет. Ни один человек не станет помещать на экран компьютера заставку, которая ему не нравится, потому что он видит ее очень часто. Эта компьютерная заставка отражает характер, мысли и даже мечты человека. Спокойные люди предпочитают спокойные пейзажи, динамичные - нечто спортивное. Молодые люди могут поместить на экран что-то абстрактное или прикольное, потому что им хочется удивить мир своим присутствием в нем. Выпускница МГУ с удовольствием вешает на экран картинки с изображением Главного Здания университета. Иногда помещают свои семейные фотографии. И каждый раз, глядя на картинку на экране, всегда можно что-то сказать о человеке, который пялится на нее ежедневно по многу часов. Вот что ты можешь, например, сказать о человеке, который все время помещает на свой рабочий экран разные фото с обнаженными женщинами?
- Наверное, он здорово сексуально озабочен, - сдвинул плечами я.
- Молодец! Верно мыслишь, товарисч! И для того, чтобы догадаться об этом, вовсе не обязательно видеть жену этого человека - все уже сказано на экране! А жену я его, кстати, случайно видел, и к сказанному мне нечего добавить.
Я вспомнил, что на экране у самого Холмского в последнее время красуется фотография винокурни "Strathisla", одной из самых древних в Шотландии. Ночной снимок средневекового ухоженного здания с освещенными готическими окнами, подсвеченного стоящими рядом фонарями, выглядел удивительно романтично и загадочно. Да, конечно, он был прав - это отражало какие-то черты его характера!
Мы приехали к своему дому на Березовской. За время поездки на улице заметно повечерело. Расплатившись, мы медленно пошли к своему подъезду - майский вечер был хорош, и торопиться не хотелось. Мимо нас продефилировали две молоденькие девчонки, лет по пятнадцать, с сигаретами, в чем-то обтягивающем и коротком, с голыми пупками.
Холмский при их виде несколько оживился и спросил меня после того, как они прошли мимо нас:
- Вот, тебе Валерий, еще один случай потренировать свою наблюдательность. Что бы ты мог сказать по их поводу? Ведь ты врач, должен уметь наблюдать своих пациентов.
- Да, - сказал я, хотя никаких интересных мыслей у меня не было. - В данном случае ничего опасного - эта болезнь называется молодой дурью и быстро проходит с возрастом. Что еще? Наверное, тяжелое беспросветное детство, неблагополучные семьи, вот девчонки и закурили...
- Сигареты "Vogue", дорогие, - в тон мне вяло начал бормотать Холмский, - следовательно, семьи обеспеченные, форсят. Кроме того... - продолжал он, - отец той, которая пониже, работает начальником автоколонны в автопарке N15, зовут его Виталий Андреевич, а у той, которая повыше...
- Ну, - не выдержал я, - ты говоришь так, потому что это невозможно проверить...
- Ну почему же невозможно? - задумчиво сказал Холмский. - Виталий Андреевич! - вдруг громко крикнул он. - Это ваша девчонка курит? - Та, которая пониже, испуганно оглянулась... Обе девчонки торопливо юркнули в ближайший подъезд. - Ну, как? - торжествующе спросил Холмский.
- Ты, кажется, прав, - совершенно недоумевая, сказал я. - Но, откуда? Ведь не на лбу же у нее это написано ...
- Все очень просто, - начал очень серьезно говорить Холмский, - глина на ее правом каблуке - а я разглядел его, когда они проходили возле уличного фонаря - имеет редкий красноватый оттенок, откуда я с однозначностью заключил, что..., - здесь он не выдержал и расхохотался, - ... она моя соседка по подъезду, и ее семью я великолепно знаю, ха-ха-ха!
- Ну, братец, ты и шутник! - с облегчением выдохнул я. - А то я уже, было, поверил в твои необыкновенные дедуктивные способности...
Холмский снова посерьезнел.
- Всему есть, однако, предел. Дедуктивные способности - это умение делать выводы, это понимание сущности вещей по их отдельным, разрозненным элементам, а понимание - это всегда переход количества в качество. Это переход накопленного количества старых знаний в знание новое. Здесь же слишком мало накопленных знаний. Я именно для того и провел этот эксперимент, чтобы наглядно это продемонстрировать. Я не всесилен. Я могу только то, что подвластно моему воображению и беспощадно точному анализу моего ума. Жаль, сейчас некогда, а то я рассказал бы тебе о своих правилах мышления, которые я позаимствовал, несколько изменив их под себя, у Рене Декарта, из его знаменитых "Рассуждений о методе".
Когда мы пришли в квартиру, Холмский тотчас начал собираться в дорогу. Правда, собираться - это было сильно сказано. Небольшой кейс, в котором зубная щетка с прочими утренними принадлежностями, записная книжка, домашние тапочки. И это все.
- Взял бы с собой какое-нибудь чтиво в дорогу, - посоветовал ему я, - а то скучно будет. Детективчик, например, или что-то другое, занятное.
- Детективы читать - это такая же скука, как и смотреть американские фильмы. Там конец заранее известен: хэппи энд. Герой в любом случае останется жив, а, следовательно, останется в живых и его длинноногая, миловидная подруга, которая обнимет его, израненного в тяжелых битвах за всеобщую справедливость, на последних кадрах. И в самом последнем кадре он обязательно бросит нечто простецко-задиристое, типа "А я ему, все-таки, надрал его чертову задницу!" и подмигнет зрителю подбитым глазом.
Таковы и детективы: ведь пространство детектива узко, как русло горной реки. И если писатель упомянул в повествовании какую-то деталь, например, пчел, то понятно, что это не случайно, и имеет отношение к расследованию. Ружье, повешенное на стенку в первом акте, должно обязательно выстрелить во втором или в третьем. Принцип рационализма. А вот взять бы и написать нечто нерациональное - понавешать на стенки этих ружей, которые не стреляют, или стреляют совсем не туда, чтобы было, как в жизни. И вообще, было бы занятно, если бы текст пьесы каким-то образом менялся на каждом ее исполнении. Жизнь прекрасна именно своей непредсказуемостью. Именно она, эта непредсказуемость, открывает перед нами самые широкие перспективы - в жизни все возможно: можно завтра умереть, а можно проснуться знаменитым.
- Так не возьмешь? Что же ты будешь делать в дороге?
- В дороге я буду спать! - твердо сказал Холмский. - А если не получится, то буду разговаривать с пассажирами. Нет ничего интереснее разговора с живым человеком, у которого пусть простая, но своя живая судьба, свой смысл жизни. Для меня это бесценный материал - не как для детектива - а просто как для живого человека, который тоже время от времени думает, как ему жить дальше.


4. Блестящее завершение дела.
Холмского не было полтора дня, вернулся он только утром через день, измотанный и довольный, как мартовский кот. Вернулся радостный, возбужденный, под впечатлением от хорошо выполненной работы. Сразу позвонил Соколову и Ширемырдину, пригласил их на три часа к себе, чтобы рассказать о результатах своего расследования.
- Ну и как, Александр Васильевич, удачно съездил? - нетерпеливо спросил я.
- Удачно! - в радостном возбуждении отвечал Холмский. - Ты знаешь, давно я не испытывал такого душевного подъема. То ли места, в которых я побывал, произвели на меня такое благотворное влияние, то ли встреча с Серебряковым. Но давай не будем торопить события - я расскажу всем сразу, а то тебе будет потом неинтересно.
К трем начали собираться гости. Без пяти три прибыл Соколов. Вошел, поздоровался, и сразу, настороженно: - Ну, как?
- Нормально! - отвечал Холмский.
- Вот оно и хорошо! - облегченно выдохнул Соколов. - А то я, если честно сказать, волновался, что тебя подставил. Эти ребята - он неопределенно взмахнул рукой в сторону улицы - хоть и прикидываются политиками, а на самом деле самые настоящие бандюки. Кто его знает, что они могли бы утворить, если бы ты его не нашел.
- Что? - посмеиваясь, сказал Холмский, - неужели моя родная милиция меня бы в этом случае не сберегла?
- Какое там! Что ты! Окстись! Тебе ли не знать наших порядков и возможностей.
- Да знаю! И радуюсь тому, что я им просто не нужен. Как тот неуловимый Джо, который потому и неуловим, что никто ловить его не собирался.
В это время в квартиру позвонили. Звонили назойливо, не отнимая пальца от звонка. Холмский, морщась, словно от настоящей зубной боли, пошел открывать. У порога снова стоял уже знакомый нам Стас.
- Здравствуй, Стас! - приветствовал его Холмский, и добавил уже несколько сердито: - У вас так принято в Нижнем Новгороде, что ли, звонить и кнопку при этом не отпускать?
- Да я чего? - неуклюже оправдывался Стас. - Просто звонки разные бывают, иногда хазяева и не слышат, если коротко звонишь. А... А откуда это ты... вы про Нижний знаете?
- Он все знает! - бросил на ходу Ширемырдин, здороваясь с Холмским за руку и стремительно проходя в квартиру из-за спины разинувшего рот Стаса. - Он все знает, верно, Соколов? - сказал он, здороваясь уже со следователем московского уголовного розыска и одновременно снимая с головы свою синюю бейсболку. На этот раз он, подражая президенту, демонстрировал спортивный образ жизни - бейсболку дополняли бело-голубой спортивной костюм и толстые белые кроссовки.
- Здравствуйте! И как сегодня была с утра водичка в вашем бассейне? Мне показалось, что неважная, - участливо поинтересовался вернувшийся от входной двери Холмский у Ширемырдина.
- Здорово! - развернулся к нему от Соколова Ширемырдин. - Паршивая, действительно, была вода - на днях чистили бассейн, сменили воду и так переборщили с хлоркой, что даже глаза пощипывала! Но - стой! - а ты об этом откуда, интересно, знаешь?
- Интересно?
- Скорее, это защитная реакция. Мне все время кажется, что я у тебя под рентгеном, который просвечивает все, и даже мои мозги. И все время хочется понять - есть ли что-нибудь такое, что тебе неизвестно? И как такое возможно, что я не понимаю, как это ты видишь - ведь я, по-своему, далеко не глупый человек.
- Наблюдательность - и никакого мошенничества! - Эффектно, как фокусник, раскрывающий свои карты, произнес Холмский. - Волосы, примятые бейсболкой, высохли кружком, потому что были с утра мокрые, сухие волосы так не приминаются. Но где с утра можно намочить волосы? Человека безалаберного только божья роса намочит. Дождя не было. Нормальный человек может принять душ. А богатому человеку с амбициями непременно нужен бассейн. Плюс глаза, красные от раздражения хлоркой, спортивный костюм - вот ответ и готов.
- Верно мыслишь, академик! Я ж говорю - рентген!
- А потом было еще деловое совещание у себя в офисе..., - продолжал издеваться Холмский.
- Да, правильно, опять своим пистоны в зад вставлял, чтоб шевелились быстрее... Но, черт побери - откуда?... А, ладно, все равно выкрутишься, навесишь какую-нибудь очередную свою лапшу. Давай, лучше, поближе к телу: как там поживает мой бухгалтер?
- Поживает он неплохо. Я с ним вчера целый вечер разговаривал.
- Как разговаривал! - аж подпрыгнул бизнесмен и политик, - так быстрее говори, где он? И почему сразу мне не сказал?
- О том, где он, мы позже поговорим, а сейчас - вот его покаянное письмо, которое я попросил его написать для объяснения.
- Объяснение! На кой дьявол мне его объяснения! Да я с него шкуру спущу! - Ширемырдин торопливо выхватил письмо из рук Холмского. - Так! И что он тут пишет?... "Уважаемый Владимир Петрович... Решил изменить свою прежнюю жизнь... Собираюсь купить дом..." Он что - с ума сошел?! Похоже, что сошел... Секта его, что ли, какая охмурила? Или девка?... "Все оставил жене..." Да меня его жена вообще не волнует... "Занимаюсь здесь с пчелами..." Нет, точно охренел!... Вот скажи - зачем ему пчелы? - закричал, потрясая письмом, Ширемырдин и вопросительно осмотрел всех окружающих. - Да на ту зарплату, которую я ему платил, мед можно вагонами покупать! - Он лихорадочно перескакивал с одного места письма на другое в тщетной попытке найти там то, что ему все объяснило бы, не находил, снова возвращался в начало, опять бросался в конец. - Нет, слушай! К черту всю его эту писанину! Ничего не могу из нее понять! Точно! Одурманили его своим религиозным опиумом, надо срочно ехать, спасать человека. Давай, лучше сам расскажи, что там происходит, у тебя голова должна быть в порядке, - обратился он к Холмскому.
- Спасибо! - откланялся ему Холмский. - В таком случае, господа, прошу вас всех устраиваться на моих диванах, а я тем временем набью свою трубку, с ней я чувствую себя значительно комфортнее.
Присутствующие не вняли его совету; я и Соколов уже и так сидели на диване, а Ширемырдин всегда предпочитал динамическую позу на ногах, его трудно было представить в ленивой позе раскинувшегося Обломова.
Холмский подошел к каминной полочке, на которой у него хранились табаки, на секунду задумался, и на этот раз его рука потянулась к крепкому "Якорю".
- Как понятно из письма, и я это подтверждаю лично, Дмитрий Харитонович очень долго раздумывал, прежде чем сделать тот поступок, который он сделал. Этот поступок в каком-то смысле равносилен самоубийству. Он решил уйти из той жизни, которой он жил. Это поступок сильного человека. Он решил оставить эту жизнь, которая не приносила ему удовлетворения. Ведь у человека, кроме тела, есть еще и душа. Вся его прежняя жизнь была направлена на создание условий для хорошей жизни тела. Квартира на Вернадском, шикарная дача в Хотьково, джип "Чероки", отпуск в любом конце света. Что еще человеку нужно?
- Вот именно! - взвизгнул Ширемырдин. - Что ему еще надо? Я парню хорошо платил. Правда, он того и стоил!
- Но ему не нравилось, - невозмутимо продолжал рассказчик, - каким именно способом он добывал свой достаток. Нет, нет! Ничего криминального и предосудительного он никогда не делал! Просто он очень хорошо знал и отслеживал законы, и умел это использовать.
- Золотая голова! - поддакнул бизнесмен.
- Но он понимал, вернее, он так ощущал это, что умелое использование законов - это своего рода обман, обман государства и других людей, которые соображали хуже него. Это не преступление, но это нечистоплотность в делах.
- А вот это чистая ерунда! - взвился Ширемырдин. - В шахматах тоже кто-то проигрывает, потому что хуже думает, но никто не называет победителя подлецом! Вот так же и в нашем случае, в бизнесе. Соображать надо лучше! К тому же, в нашей стране по-другому и невозможно вести дело.
- Пример не совсем чистый, но я приводил ему примерно такой же аргумент, когда мы беседовали.
Но на это он отвечал, что не может спокойно жить в достатке и роскоши, когда вокруг девяносто девять человек из ста живут в бедности, а пятьдесят из них в нищете. Он сказал, что ему стыдно быть богатым в этой бедной стране. Он не может спокойно ехать к себе на дачу в Хотьково на роскошном автомобиле, потому что думает о том, что у большинства окружающих людей вообще нет никакого автомобиля и тем более дачи. Он не может достойно смотреть в глаза окружающим людям, которые получают копейки, он из-за этого чудовищного расслоения в достатке растерял всех своих приятелей, он не может так жить... Он говорил сбивчиво и путано, и я легко парировал аргументами все его высказывания, но главное было не в этом.
Для своей прежней жизни он придумал хорошую иллюстрацию. Представьте себе богатый мясной склад и кота, который очень хорошо знает этот склад. Он знает его настолько хорошо, что может спокойно ориентироваться в нем с закрытыми глазами. Он легок и бесшумен, проворен и дерзок. И вот он ежедневно ходит на этот склад, ловко обходит сонных и глупых охранников, и вытаскивает оттуда столько, сколько может унести и все, что захочет - золотые копченые балыки, лучшие колбасы, отборные окорока и дымчатые карбонады... И, притащив все это к себе в каморку, он это сжирает. Но то, что он тащит - принадлежит всем. Поэтому каждый раз, когда он в очередной раз крадется по складу, его сердце гложет шершавый язык страха, потому что глупые и сонные охранники могут, все-таки, проснуться от своего беспробудного бдения, и он будет схвачен. Каждый раз, когда он тащит свою добычу мимо своих облезлых и менее удачливых соседей, он чувствует на себе их недобрые завистливые взгляды и знает, что в один прекрасный момент ему могут устроить темную.
И ему надоело жить в этом вечном страхе, страхе сделать один неверный поступок, ему надоело жить в этой удушливой атмосфере зависти и недоброты. И в один какой-то момент он понял, что ему нужно от жизни. Он вспомнил свое детство, вспомнил то, как ему было хорошо, уютно и беззаботно тогда, с бабушкой и дедом, вспомнил о том, как спокойно и достойно жил его дед, как он ухаживал за пчелами и садом, какая у него была полная скрытого глубокого смысла жизнь! И он принял свое решение.
Формула решения была такова: он неторопливо ищет и выбирает себе место, где он хотел бы жить, покупает в том месте дом, заводит себе пасеку - и в один прекрасный момент просто переезжает туда жить. Ему больше ничего не надо...
- Да он полный идиот! - вскричал Ширемырдин. - Просто не понимает, что делает. Он же виртуоз, Паганини в мире финансов. Что бы вы все сказали, если бы знаменитый скрипач разбил и выбросил свою скрипку, а сам пошел кроить сапоги?! Ну кому от этого было бы хорошо?
- Возможно ему, Паганини! - отвечал Холмский. - Пример снова не совсем чист. Вот представьте себе, что Паганини перестал слышать музыку, и больше не мог ее сочинять, но он помнил запах кожи, который любил еще в детстве. И он бросил оглохшую к стонам его души скрипку и пошел тачать сапоги, потому что это было единственное дело кроме музыки, которое он знал, которому научил в детстве его дед.
Ширемырдин нетерпеливо прошелся по комнате, закурил свое "Marlboro" и сказал раздраженно:
- Что-то мы всё не туда и всё не о том! Я так понял, что с моим парнем случилась беда, и его надо срочно выручать. Давай прекращать этот базар! Говори-ка мне быстрее, куда он смотался.
- Да нет, - настойчиво сказал Холмский, - именно о том! Он не хочет быть "чьим-то парнем", от кого-то зависеть, кому-то быть обязанным, он хочет жить в деревне и заниматься пчелами, ночью выходить по малой нужде во двор и смотреть на звезды, весной любоваться цветущими в огороде вишнями, а осенью слушать шорох ветра в саду и засыпать под стук падающих на крышу дома яблок.
Я не могу сказать, где он сейчас живет, потому что пообещал ему никому этого не говорить. А пообещал я это потому, что это, в конце концов, его личное дело. Ничего худого он никому не сделал, никаких преступлений не совершал. С женой у него уже давно прохладные отношения, так что и она, я думаю, не будет в сильной печали.
Ширемырдин заговорил с некоторым недоумением.
- То, что он решил уйти - я еще могу понять. Но почему он бежал в домашних тапочках, как пацан? Можно было бы подойти ко мне, поговорить...
- Но вы бы его ни за что не отпустили! Начались бы длинные уговоры...
- Да, точно, не отпустил бы! Кто ж режет курицу, несущую золотые яйца? Это надо быть полным идиотом!
- Вот это он и просчитал. А в тапочках он ушел потому, чтобы у него было несколько дней на остывание вашего пара. Здесь чисто психологический расчет. В чем был - в том и ушел. Только тапочки на туфли сменил, в них по улице ходить недуобно.
- Молодец! Все правильно продумал. За это я его и ценил. Жаль! Что ж! И тебя можно понять. Не хочешь говорить - не надо! - пожевал губами Ширемырдин. - Если ты нашел, значит, и мы найдем, это только вопрос времени. Ну, провозимся дольше на пару месяцев, но все равно найдем. А, с другой стороны, ты вот здесь говорил о том, как хорошо выйти вечером в свой двор помочиться, при этом задрать голову - и смотреть на небо. И я подумал, что и мне так хочется иногда бросить все это к чертовой матери, уехать куда-нибудь в тьмутаракань - и оттягиваться там на полную катушку. Иногда так вокруг все достанет - что на край света сбежал бы, не то, что в деревню к пчелам. Я еще подумаю, искать его или нет. Я бы оставил его в покое, но что если его мои конкуренты захотят найти? А ты мне так-таки и не хочешь говорить, где он?
- Не могу! - с сожалением, но твердо сказал Холмский. - Я обещал.
- Но тогда, - довольно улыбнулся Ширемырдин, - я буду считать, что условия нашего договора ты не выполнил, и, значит, оплачивать работу я не стану. Кроме, конечно, текущих расходов по расследованию дела. Справедливо?
- Резонно.
- Но, если быть до конца честным, то, все-таки, следует признать, что ситуацию для меня ты прояснил полностью, по крайней мере, мне теперь понятно, что я должен делать. Поэтому от другого своего предложения я отказываться не стану. Говори, какой виски тебе купить. И не скромничай, заказывай то, что хочешь. Сейчас твое время трясти богатую грушу.
Холмский задумался, было видно, что он колеблется. Наконец он что-то выбрал про себя:
- Я давно хотел попробовать виски "Macallan". Его называют "роллс-ройсом" среди своих солодовых братьев. Это не просто виски, это шикарный виски. Он готовится по особым рецептам и выдерживается в специальных бочках из дерева вишни. Среди самих шотландцев "Macallan" пользуется громадным спросом, несмотря на свою относительную дороговизну. И, если уж мне представилась такая возможность, то я хотел бы заказать "Macallan" 1946 года издания - это, наверное, сказка! Я видел только фотографию этого выпуска в интернете, на сайте компании - каждая бутылка продается в изысканном деревянном футляре, обитом дорогой кожей, рядом с бутылкой вложен сертификат с красной сургучной отвисающей печатью. Само собой, что все подобные бутылки имеют свой, уникальный номер, и количество их быстро тает.
- И сколько может стоить эта щенячья радость?
- Не так уж дорого, как может показаться: около пятисот фунтов.
- Ничего себе - недорого! - крякнул Ширемырдин. - За бутылку обыкновенного самогона.
- А я сразу предупреждал, что удовольствие это дорогое! Могу успокоить только тем, что на рынке виски есть изысканные раритеты, оставшиеся в количестве нескольких бутылок. Вот они могут стоить в десятки раз дороже, но цена при этом заранее не объявляется, нужно конкретно договариваться с держателем товара.
- Ладно, успокоил! Насчет заказанного "мерседеса" - напиши мне название на бумажке, я отдам своим ребятам на отработку. Себе, кстати, отдельно закажу - не так уж это оказалось и дорого.
Холмский достал перьевую авторучку с золотым пером и на своей визитке написал нужную строчку. Ширемырдин тут же стремительно убыл вместе со своим Стасом в гольф-клуб под Нахабино: говорили, что там, возможно, сегодня будет сам президент, по случаю открытия новых кортов. Вслед за ним отбыл и Соколов, одарив Холмского двумя дежурными благодарностями за фактическое раскрытие дела - от себя и от генерала Орлова.
- Ну, что Александр! - сказал я, посмеиваясь, когда мы остались одни, - остался ты у разбитого корыта. Плакали твои десять тысяч баксов.
- Рыдать не буду! - улыбнулся Холмский. - Во-первых, за счет Ширемырдина я съездил в интересные места, где никогда другим образом не побывал бы; в этих местах я, кстати, прекрасно успел отдохнуть и очень содержательно поговорил о жизни с приятными людьми. Во-вторых, я защитил невинного человека, а это немало и само по себе. В третьих, самое главное, у меня снова появилась вера в людей, если они еще способны на такие поступки. И, наконец, я все-таки получил за это дело бутылку довольно дорогого виски - этого всего не так уж и мало, Валерий, особенно если учесть, что все это было проделано всего за два дня!
- Но мне-то ты расскажешь, где сейчас обретается исчезнувший бухгалтер? - спросил я Холмского - Я сгораю от любопытства.
- Охотно, если ты этого желаешь, - живо откликнулся Холмский. - Все указывало на то, что он должен был осесть на Полтавщине, в тех краях, где прошло его детство, где остались могилы его предков, а, возможно, и какая-то слабо доказуемая собственность. Но Серебряков прекрасно понимал, его будут разыскивать. И он стал искать другие варианты. И ему повезло. Отдыхая как-то на лавочке Тверского бульвара он познакомился с интересным человеком, Федором Ивановичем, который давно жил почти такой жизнью, о которой он стал мечтать. Выйдя лет пять назад на пенсию, Федор Иванович купил дом в деревеньке Агламазово, что под Старой Рязанью, завел там пчел, и на весь летний сезон уезжал туда, а зимовал в Москве.
Они подружились; Федор Иванович неоднократно приглашал Серебрякова в гости, и когда настала пора решительных действий, Дмитрий Харитонович решил воспользоваться этим приглашением, и пожить у него лето, пока страсти по поводу его исчезновения окончательно не улягутся. А потом в его планах покупка дома под Полтавой и переезд в заветные края детства. Говорят, к старости нас всех тянет к своим истокам. Сам я еще не достиг такого возраста, поэтому могу судить только умозрительно.
- Но как ты вычислил, где он сейчас находится, если сыщики Соколова не смогли этого сделать?
- Ты же был со мной во время квартиры бухгалтера во время ее осмотра и видел то же самое, что и я.
- Быть то я был, но все равно не понял, как это тебе удалось.
- Я вычислил, потому что искал нечто подобное. Во-первых, на настенном календаре в кухне я заметил несколько обведенных кружком дат с ничего не значащей пометкой "ФИ!". Но это мало что дало - то ли это Федор Иванович, то ли Ферапонт Илларионович, а, может быть, Фитнесс Индастриез какая-нибудь? И вообще, имеет ли это отношение к нашему делу, - было непонятно.
Во-вторых, увидев его фотографию с дедом на пасеке, которую ты мне показывал, я подумал, что Дмитрий Харитонович мог интересоваться разведением пчел, и стал искать на его книжных полках что-нибудь в этом направлении. Таких книг не было, как потом выяснилось, именно их он и забрал с собой. Зато нашлась книга о румынской разведке "Сигурнца", с автографом "Из книг Ф.И. Антонова". Таким образом, загадочный ФИ стал приобретать материальные черты. Хотя опять таки, все это было под сомнением, что Ф.И.Антонов - тот самый "ФИ!". Книга была издана Рязанским областным издательством "Печатник". Зная, что у Дмитрия Харитоновича прекрасный автомобиль, я решил посмотреть атлас автомобильных дорог Рязанской области в надежде найти там какие-нибудь особые отметки. Поскольку автомобиль исчезнувшего был на месте, в своем гараже, атлас ему также не понадобился.
- Кстати, почему он не уехал на автомобиле?
- Автомобиль, тем более такой роскошный, найти гораздо легче, чем человека, даже если ему сменить номера. Зачем тогда было скрываться? Так об атласе. Атлас я нашел довольно быстро, и обнаружил в нем обведенное карандашом местечко Агламазово. Ясно, что обвел он его не случайно. К счастью, обозначенное место оказалось единственным в атласе, иначе у меня были бы большие проблемы. И это все, что мне удалось выудить на квартире. Этим же вечером я решил съездить в это Агламазово, потому что больше у меня все равно ничего не было. Мне повезло - это было стопроцентное попадание. А Дмитрия Харитоновича с Федором Ивановичем я отыскал мгновенно: не много людей в Агламазово держат свою пасеку. Федор Иванович оказался старым разведчиком, и в книге проходил фигурантом, вот поэтому он эту книгу подарил Дмитрию Харитоновичу, своему близкому другу.
- Прямо настоящая детективная история! - в восхищении сказал я. - Это мне напоминает ходьбу по топкому болоту, в котором только местный абориген своим опытным глазом, по каким-то одному ему известным приметам, видит скрытые под водой кочки и может проложить верный путь. Это надо обладать твоей наблюдательностью и твоей способностью к логическим умозаключениям, чтобы по столь незначительным фактикам отыскать нужную нить в том хаотическом клубке информации, каким является любая жилая квартира.
- Не буду скромничать - у меня выдающиеся способности! - шутливо подбоченился Холмский. - А в данном случае была еще и большая доля везения, которая просто ускорила процесс поиска. Если бы везения не было - я мог бы просто не уложиться в отведенный мне срок в два дня.
Но главное мое везение было не в этом, а в том, что я познакомился с удивительными людьми. Пчеловодством Федор Иванович занимается серьезно, изучая труды классиков и отцов основателей. Цитата одного из них, Петра Прокоповича, жившего в своем имении под Черниговом лет двести назад, висит у него над рабочим столом. Она настолько восхитительна, что я ее переписал и сейчас не могу удержаться, чтобы ее не зачитать:
"Пчеловодство - благороднейшее занятие для мыслящих людей. Благовидность существования пчел, любопытнейшие в них явления, отличная изящность их произведений, легкое и приятное малоделие при их содержании и управлении и значительный доход ими доставляемый, без отягощения других, - все сие должно привлекать каждого хозяина к пчеловодству и возбуждать желание завести пчел".
- Мощно сказано! Так, что мне самому захотелось заниматься пчелами!
- А, то-то!
- Все это, действительно, интересно, и мы с тобой еще поговорим об этом. А сейчас меня томит еще один вопрос: а зачем, все-таки, он выбросил свои домашние тапки?
- Во-первых, они уже отслужили свое; а, во-вторых, это был символический жест - так он прощался со своей старой жизнью, в которой цена за этот мягкий домашний уют была слишком для него высока, и уходил к жизни новой, с пчелами в цветущем саду.
СОКРЫТОЕ В ЛИСТВЕ
1.Описание обстоятельств
Об этом убийстве вы, читатель, не можете не знать - о нем писала вся светофорная гамма крупных российских газет, даже коммунистическая "Правда", которая обычно поднимает шум только вокруг священной для себя борьбы политических классов. Падкий на сенсации желтый "Московский комсомолец" посвятил ему обзорные выпуски в нескольких номерах. Мелкобуржуазные "Известия" также уделили ему немало места.
Убитый, Сергей Борисович Бриллиантов, был главой европейского отделения Газпрома. Сергей Борисович давно работал в нефте-газовой промышленности СССР, долгое время был в Алжире, потом налаживал оборудование в Ираке, и вот несколько лет назад возглавил крупное отделение известной российской компании. Покойный был человеком старой закалки, порядочным и принципиальным, и неоднократно публично заявлял о своем несогласии с методами, которыми осуществляется приватизация государственной собственности в области естественных монополий. Методы Чубайса в этом вопросе так ему откровенно не нравились, что он иначе как прихватизацией ее и не называл.
Собственно говоря, именно с этого, с газеты, и началось наше знакомство с упомянутым делом. После вечерней прогулки на свежем воздухе Холмский, по своему обыкновению, сидел на диване, читал газеты, и покуривал трубку из темного ирландского дуба. На этот раз уголовная хроника, к которой он всегда относился довольно скептически, наконец-то обратила на себя его утонченное внимание.
- Опять заказное убийство, на этот раз замочили большую газпромовскую шишку, - вяло и равнодушно произнес было он, и выпустил перед собой большое облако ароматного дыма. - Хотя, должен сказать, - добавил он уже с несколько большим энтузиазмом, - что метод устранения избран довольно диковинный: он был застрелен снайпером в сквере многолюдного квартала, рядом с местом своего проживания, во время своей обычной вечерней прогулки с собакой.
Энтузиазм Холмского к этому делу, действительно, был необычен: заказные убийства крупных чиновников в Москве стали настолько часты, а причины, их производящие, настолько очевидны и низки, что вызывали у занятого собственной жизнью обывателя только презрение и полное равнодушие.
- Почему метод странный? - сдвинул плечами я, - Меньше шума, меньше вероятности быть обнаруженным. Вот во вчерашней заметке "Вечерних Известий" описывают, как на улице Красных Зорь был расстрелян из автоматического оружия в упор автомобиль третьего человека в московской мэрии, Иосифа Орджоникидзе, курирующего гостиницы и игорный бизнес Москвы, - это уже просто наглость, это надо быть самоубийцами. А так тихо, скромно, без шума и пыли, как говаривали герои знаменитой комедии Гайдая.
- Странный потому, - лениво, через губу, заговорил Холмский, - что убийца сам себе выдумывал трудности. То же самое можно было сделать в гораздо более безлюдном и тихом месте, например, на даче покойного. "Убийство произошло около семи часов вечера, во время обычной вечерней прогулки покойного. Вокруг упавшего на асфальт тела мгновенно собралась толпа находящихся рядом людей" - с сарказмом читал газету Холмский, - А оно как иначе могло быть! "Последним словом, которое успел прошептать умирающий, было неоконченное слово 'Спаси..'. Обступившие его люди поняли это слово как "спасите!" и бросились вызывать скорую, надеясь оказать помощь пострадавшему. Но выстрел оказался выполнен чрезвычайно профессионально - точно в сердце, и чиновник через секунду скончался. Следствие предполагает, что последние слова умершего относилось скорее не к самому себе, а к членам своей семьи. Тотчас были приняты усиленные меры по охране родственников погибшего".
- На самом деле, - пытался оппонировать ему я, - на дачах это было бы сделать гораздо тяжелее, там все друг дружку знают. Не то город: здесь легче затеряться в толпе, здесь зачастую люди не знакомы с соседями по лестничной клетке.
- В любом случае смерть - это всегда подведение последнего итога жизни, - философски отметил Холмский, - окончательное и бесповоротное. Но в данном случае это убийство выглядит для меня загадочным. Ведь убийство - это самый простой способ скорого решения проблем. Поэтому сразу возникает два вопроса - что это были за проблемы, и почему их нельзя было разрешить другим способом?
Согласно основной версии его убили именно за то, что он слишком много знал о том, как именно распределялась собственность после развала Советского Союза. Слишком велика была цена этой собственности, слишком влиятельными были люди, втянутые в орбиту интересов этого вопроса. Эта версия представляется мне наиболее приемлемой.
С другой стороны, Сергей Борисович, надо полагать, всегда зарабатывал при своих должностях неплохо, и жил весьма нескудно, поэтому кое-кто мог бы позариться на его достаток. Но стоило ли из-за этого убивать человека?
Меня, человека современного, конечно, слегка резануло это архаичное "нескудно", но я знал, откуда оно взялось. Холмский в последнее время чрезвычайно активно зачитывался Карамзиным, и был от него в полном восторге. Время от времени он не выдерживал напора бушующих у него чувств и спешил поделиться ними со мной:
- Нет, Валерий, ты только послушай, как пишет Николай Михайлович, как оно созвучно нынешней действительности! Вот что он сказал о промахе Шемякином, который сослал было князя Василия, и хотел уж было ослепить его и заточить в монастыре, но потом поддался слезным жалобам и великодушно отпустил его на стесненное пребывание в своих уделах, за что крепко поплатился: "Злодеи, освобождая себя от уз нравственности, мыслят, что не всем дана сила попирать святыни, и сами бывают жертвой легковерия"!
Карамзина Холмский почитал исключительно как стилиста, блестяще владеющего русским языком и пересказывающим исторические эпизоды необыкновенно живо. К самой же Истории, как к науке, у Холмского было весьма скептическое отношение, ибо он уподоблял ее следу в пустыне от тяжелого грузовика, в кабине которого постоянно происходит потасовка за право держаться за баранку. Руль постоянно перехватывают и вертят в свою сторону, отчего колея немыслимо кривая. Поэтому изучать историю с точки зрения Холмского вообще бессмысленно - след от грузовика такой кривой и бессистемный, что смысла рационального в нем никакого нет, и научиться по нему чему-нибудь решительно невозможно.
- Так, так, - бормотал Холмский, продолжая изучать газеты. - Что-то как-то все это не так. Вяленько пишут нынче господа журналисты! Как смачно писал о подобных вещах Гиляровский! А? А здесь... "Боксер Джерри, взятый умершим хозяином на прогулку, долго не давал подступиться к телу санитарам скорой помощи". Как бытовая деталь это интересно, а для расследования дела - нет. Я на месте сыщиков прежде всего тщательно обследовал бы близлежащие крыши. Ага! Вот в "Столичных новостях", кажется, появился толковый автор. "Сыщики тотчас исследовали крыши всех окрестных домов. На крыше дома номер тринадцать сержант Томилин с помощью своего четвероногого друга обнаружил кусок промасленной газеты, которой убийца, очевидно, протирал свою винтовку". Вот это уже важная улика! - подскочил Холмский. - Ибо масло почти однозначно выведет на тип или даже марку винтовки. "Возле предполагаемого логова снайпера обнаружены несколько окурков сигарет 'Петр Первый'". А вот это странно. Подумай сам, Валерий: исполнитель идет на крупное дело, ему, очевидно, хорошо платят, а он курит дешевые крепкие сигареты. Что бы ты сказал по этому поводу?
- Я, как врач, могу однозначно сказать, что курение - это, в первую очередь, дело привычки. А менять свои привычки перед ответственным делом не есть хорошо.
- Так, может быть, наш убийца патриот? И из патриотических соображений убрал одного из лидеров левых? - высказался Холмский, но тут же себя одернул: - Впрочем, если он курит "Петра" из патриотических соображений, то он полный идиот, ибо должен понимать, что "Петр" - это просто бренд, марка одной из западных табачных компаний, не гнушающихся играть и на струнах любви к нашему историческому прошлому. Значит, привычка? Следовательно, парень в недавнем прошлом был не так богат, чтобы курить дорогие сигареты. О чем это нам говорит? Это нам говорит о том, что он - не профессиональный убийца, а человек, взявшийся за это рискованное дело совсем недавно. Возможно, бывший спортсмен, привыкший мотаться по зарубежным соревнованиям и жить на широкую ногу, а ныне пребывающий в нелегком материальном положении, или отставной военный.
Говоря все это, Холмский продолжал перебирать ворох лежащих перед ним газет, пробегая быстрым оценивающим взглядом по их страницам.
- Да-а, интересное дельце, - наконец, промурлыкал он.
- А слабо заняться этим делом в частном порядке, просто так, для души?
- На "слабо" покупаются только дураки, то есть люди, у которых эмоции преобладают над суждениями разума, а к числу подобных я себя не отношу. Заниматься в частном порядке я этим делом не буду, потому что этим можно заниматься только от безделья, а у меня и так много дел, которые я делаю с большой охотой и за приличную оплату. Надо уметь совмещать приятное с полезным...
Скорее всего, описанное выше дело нами забылось бы, и кануло бы во всепоглощающую человеческую память Лету, как и многие подобные дела, если бы не один случай. Своими коллегами по медицинскому цеху я был приглашен на дружескую вечеринку к очаровательной Веронике Андреевне, врачу-терапевту из соседнего отделения: наши товарищи по работе занимались невинным сводничеством. У Вероники в это время гостила тетя, Зоя Генриховна, личность весьма колоритная. Это была обрусевшая немка из Белоруссии. Нельзя сказать, чтобы она была очень энергична, но она знала некие тайные секреты жизни. Ее деятельность была чрезвычайно эффективна. Большую квартиру почти в центре Москвы из крохотной квартирки в городе Могилеве сделала она. Громадный дачный участок в ближайшем Подмосковье, наполнение квартиры и дачи необходимой мебелью - все это она, все ее заслуги. Впрочем, она совсем не кичилась этим, а просто понимала, что по-другому и быть не может, потому что для жизни надобен характер, которого в своем муже, Алексее Ивановиче, полковнике в отставке, она не наблюдала.
Она была весьма проницательна, и со слов Вероники знала за мной "грешки" в виде робких литературных попыток. Она тотчас начала допрашивать меня, что сейчас читают.
- Право, не знаю, - отвечал я; мне не хотелось не угодить властительной матроне. Она это почувствовала.
- Брось! как это ты не знаешь, батенька, - жестким женским баритоном с досадой говорила она. - Всегда что-нибудь да модно. В наше время читали Хэмингуэя, чуть раньше были без ума от Роллана. Все писатели безусловные графоманы, но среди них встречаются и таланты.
- Сам я по старинке почитываю Чехова да Пушкина. Но недавно приятель подсунул мне "Желтую стрелу" Пелевина...
- И что же? - нетерпеливо перебила меня метресса. - Каков он?
- На большого любителя тухлятинки.
- Так я и думала. А что Улицкая? Толстая? и эта... внучка барона Врангеля?
- Марина Юденич? Женская проза.
- Кто же пишет нынче мужскую? Неужели?... - она задумалась, да так и не нашлась тотчас, что сказать. - А, впрочем, мне больше по сердцу проза двуполая, это ближе к живой жизни; зачем писать только одной краской? Вики! Дай-ка мне тот альбом... Фу!...И что вы здесь снимали, кроме самих себя? Где пейзажи, архитектура? Какой это низкий тон!
Зоя Генриховна была слегка склонна к мистике. Она считала, что в жизни есть нечто, чего мы познать не можем, но оно значительно влияет на нашу жизнь. Подобным образом она высказалась и об убийстве Бриллиантова, о котором заговорил кто-то из присутствующих.
- Без сомнения, это влияние высших сил, - говорила она громко вслух, всем и одновременно никому. - Без чертовщинки здесь не обошлось.
- В чем же вы находите влияние этой чертовщинки? - спросил я, искренне заинтересованный делом Бриллиантова. - Мне лично кажется, что дело здесь прозрачное - крупный государственный чиновник убит самым что ни на есть реалистическим снайпером.
- Снайпер-то реален, - громко продолжала выговаривать Зоя Генриховна, - да обстоятельства смутные. Отчего рядом с убитым долгое время сидел черный ворон, которого, кстати, почти никто не заметил? Отчего громадный пес Джерри не гнал его прочь, а трусливо жался при любых его движениях? К тому же я хорошо знаю Тоню Бриллиантову, у нас дачи рядом. У нее есть твердое чувство, что наша славная милиция никогда не распутает это темное дело. Я слышала, ваш приятель - знаменитый сыщик?
- Да, это так, - отвечал я, - но скорее удачливый детектив-любитель. Ведь у нас в стране нет института частного сыска.
- В таком случае, я их обязательно сведу, - решительно объявила любительница двуполой прозы. - Тонечка совсем убита, мне хочется ей помочь. Можете не беспокоиться, она прилично заплатит.
- Ну что вы! Холмский, конечно, не альтруист, но если дело касается знакомых...
- И речи не может быть! - безапелляционно отвечала Зоя Генриховна. - Она обязательно заплатит. Здесь дело не в деньгах, а в принципе. Невозможно спокойно жить далее, мучаясь тайной гибели мужа.
- Тогда давайте завтра же мы подъедем к ней все вместе.
- Вот и ладушки! - удовлетворенно бросила матрона и тотчас потеряла ко мне всякий интерес, вступив в дискуссию о выращивании в Подмосковье томатов.
2. На даче Бриллиантова
На следующий день мы втроем поехали на дачу к Антонине Петровне Бриллиантовой. Ехали на автомобиле Холмского, темно-синей "Ауди". Галстук Холмского был завязан левым виндзорским узлом, а это означало подчеркнутую корректность с оттенком легкой бесшабашности. Для начала он совершенно очаровал Зою Генриховну, признав у нее выговор немцев из Померании. Затем он убедительно точно назвал все места ее работы, места проживания их с мужем. Она с восхищением и надеждой вглядывалась в него и один раз даже не сдержалась, сказав: - Наконец-то я вижу перед собой настоящего мужчину, а не кисейную размазню! - В ее устах это была наивысшая возможная похвала.
Окончательно в благоговейный трепет он поверг ее по пути к дачному участку Бриллиантовых. Проходя мимо череды дачных домиков, Холмский безошибочно и небрежно указывал, часто ли посещают его хозяева, посещают ли они его вообще, а если нет - то когда перестали посещать и почему. Зоя Генриховна только ахала, удивляясь скорости и точности его утверждений.
Из продолжительного нашего разговора со вдовой выяснилось, что незадолго перед смертью Сергей Борисович побывал на Тибете, в своей обычной двухнедельной туристической поездке. На Тибете он был уже третий раз подряд. Когда-то на территории современного Непала было три независимых королевства, столицы которых находились рядом, а территории расходились в разные стороны света. И Сергею Борисовичу хотелось побывать на территории всех трех бывших королевств, которые отличались друг от друга климатом, нациями, достатком, и даже внешним видом животных, там обитавших.
- Вы знаете, - рассказывала Антонина Петровна, - во время своего первого путешествия на Тибет он услышал от местных жителей легенду, которая поразила его. Согласно этой легенде тому, кто пройдет пешком все три бывших королевства Непала, откроется великая истина. Мне лично кажется, что легенду придумали предприимчивые непальцы для привлечения туристов, но Сергей Борисович серьезно относился к ней, и хотел непременно выполнить все условия этой легенды. Когда он вернулся в последний раз из Гималаев, я спросила его - открылась ли ему, наконец, великая тайна? Но он загадочно промолчал и только улыбнулся в ответ тихой светлой улыбкой.
Холмский очень внимательно слушал рассказ Антонины Петровны, детально расспрашивал ее о мелких нюансах, подолгу рассматривал привезенные из Непала цветные фотографии. Судя по всему, поездка Сергея Борисовича не на шутку зацепила его внимание, и он уточнял детали своих возможных поисков. Особенно внимательно Холмский изучал подписи Сергея Борисовича под снимками. Они были написаны с большим юмором. Холмский отложил несколько отпечатков, и попросил хозяйку разрешения ознакомиться с ними более детально, у себя дома. Она милостиво позволила.
Во время расспросов Холмский внимательно осматривал помещение, и его цепкий взгляд довольно скоро отметил одиноко стоящую на книжных полочках бутылку виски, Glengoyne single malt.
- О-о! - воскликнул Холмский. - Как я вижу, Сергей Борисович был почитателем этого благородного напитка! И не только почитателем, но и хорошим знатоком!
- Да, Сережа очень высоко ценил шотландский виски, - отвечала Антонина Петровна. Он любил холодным зимним вечером посидеть с небольшим стаканчиком этого напитка у открытого огня. Говорил, что это его очень успокаивает.
- А Сергей Борисович мне все больше нравится! - восхищенно отметил Холмский.
Антонина Петровна благодарно улыбнулась.
Весь вечер Холмский был неотразим. Как всякий умный человек, он хорошо знал, что всех людей без исключения приводят в восторг призраки их молодости; и он беззастенчиво пользовался этим соображением. Он вспоминал детали быта конца пятидесятых, популярную тогда музыку и литературу, хрущевскую "оттепель", и тогдашние темы разговоров. Говоря обо всем этом, он невзначай расспрашивал хозяйку о возможных мотивах убийства; она их не находила. Тогда Холмский просил ее вспомнить о чем-то необыкновенном, что, возможно, случилось с ними в последнее время.
Антонина Петровна сморщила свой маленький лобик и глубоко задумалась.
- Вы знаете, Александр, из самого необыкновенного, что я могла бы отметить, это его настроение в день убийства. Утром он подошел ко мне, неожиданно обнял, поцеловал, и сказал - "Я очень люблю тебя, Тонечка!". Это было совсем не в его духе. Он так не делал со времен юношеских ухаживаний за мной. Сергей человек чрезвычайно рациональный, а рациональные люди всегда сухи в своих чувствах. Когда я спросила его о причинах этой неожиданной нежности, он отшутился; он отвечал, что только под старость начал понимать, что нельзя экономить свою нежность, и он пытается наверстать упущенное. Но вы знаете, у меня было такое ощущение, что он уже что-то предчувствовал. Возможно, он не знал это твердо, а просто ощущал. В поведении стариков уже угадывается, уже ощущается то смутное беспокойство пассажира автобуса, которому нужно сойти через одну остановку. Не знаю, может быть, свою роль сыграло то, что днем убийства стало тринадцатое число? Но Сергей никогда не прислушивался к предрассудкам... Не знаю...
При этих словах пожилая женщина расплакалась. Все почувствовали себя неловко. В это время Зоя Генриховна прихлопнула на своей открытой почти по плечо руке комара и нарочито громко запричитала, перебивая тему:
- Господи! Если ты есть! Ну почему ты создал мир таким несовершенным? Почему каждый вечер мы должны страдать от комаров? Или ты таким образом напоминаешь нам о нашем собственном ничтожестве и язвишь тем гордыню нашу, чтобы мы помнили свое место на земле? Но почему только мы? Почему комаров нет во всей остальной Европе?
- Ах, Зоя! - ты не права! - возражала Антонина Петровна. - У нас это еще терпимо. Вот когда мы с Сережей были в Африке... - и она пустилась в долгие воспоминания о своих годах, проведенных с мужем в Алжире, гигантских малярийных комарах и проч. Зое Генриховне того только и было нужно. Она слушала свою подругу довольно рассеянно, потому что все ее истории были ей давно известны, старалась ей уместно поддакивать, а сама вопросительно поглядывала на Холмского. Холмский начал томиться; все, что можно было здесь узнать, он уже узнал, но уходить было неприлично. Наконец, он собрался с духом и начал прощаться.
- Как же так! Куда вы? Ведь мы еще не попробовали моего лучшего крыжовенного варенья, Агрус Магистер! - гостеприимно запричитала Антонина Петровна.
- Все ваши варенья перепробовать в один присест решительно невозможно!
- заявил, собираясь, Холмский. - Но ведь мы еще обязательно увидимся, и в следующий раз я твердо обещаю обязательно его отведать.
- А насчет расследования - дерзайте, молодой человек! - напутствовала его Зоя Генриховна. - Только на вас одна наша надежда.
- Я постараюсь! - скромно отвечал Холмский.
3. Факты и версии
Вера Степановна Шинцель, наша домовитая кухарка, своими появлениями вносила определенное разнообразие в нашу жизнь. Если вы можете вообразить себе жонглера, работающего на узком пространстве кухни с предметами кухонного обихода - то это будет именно Вера Степановна во время приготовления наших обедов. В свое время она ничуть не удивилась моему появлению в квартире Холмского, только пробурчала, что уж лучше бы он перестал жить бирюком и женился.
- Так Вера Степановна, - игриво отвечал ей Холмский, - ведь это же еще найти одежку по себе надо, а потом уж и одеваться!
- Да ты только развернись вокруг! - в сердцах отвечала Вера Степановна. - Уж в Москве девушек на свой вкус не найти - где же их еще тогда и сыскать? Я за тебя, как за родного сына болею, ей богу!
- За меня надо не болеть, а радоваться, - скаламбурил тогда Холмский. Вера Степановна была по-житейски довольно наблюдательна. Войдя в
квартиру, она тотчас отмечала все изменения, произошедшие с момента ее последнего посещения.
- Вчера опять были за городом, - ворчливо сказала она сегодня, увидев нашу немытую обувь. - А потом сидели целый вечер, смолили. Опять какое-нибудь дело навернулось?
- Убийство Бриллиантова, - отвечал ей Холмский. - А вчера мы были на даче его вдовы. Вам, Вера Степановна, надо служить в московском уголовном розыске, маиором.
- Бриллиантов? - заметно оживилась наша домработница. - Это которого убил снайпер в сквере во время прогулки? Знаю я об этом убийстве! Вы представляете, все мои знакомые говорят об этом! - У Веры Степановны было несколько подружек, с которыми она обыкновенно обсуждала новости. - Что возле убитого долгое время ходил страшный черный ворон, и никого не подпускал к его телу, даже его собственную собаку, которая его испугалась до ужаса. И убили его ровно в семь часов шесть минут. А если записать последний час в минутах, то получится шесть часов и шестьдесят шесть минут, число Зверя!
- Насчет ворона мы знаем, нам Зоя Генриховна рассказывала, - кивнул ей Холмский. - Я никогда не был склонен к мистике, и думаю, что присутствие ворона можно объяснить вполне земными причинами. Что касается прочего - как-то странно выглядит обилие этой мистики в данном случае - черный ворон, день преступления - тринадцатое, затем число из Апокалипсиса. Все смахивает на попытку пустить следствие по ложному следу банального ритуального убийства.
- Здесь я не буду с вами спорить, - не стала настаивать Вера Степановна. - Но, все-таки, нам показался странным этот ворон. Уж больно зловещая птица! А насчет убийства, - здесь она заговорщически оглянулась,
- Наши меж собой еще говорят, что... у него была любовница, и она его "заказала".
- Ну, это, я думаю, уже из области досужих домыслов, - отмахнулся Холмский. - В его-то возрасте?
- Оч-чень почтенная женщина рассказывала, - убежденно настаивала Вера Степановна. - Насчет возраста - некоторые в этом возрасте еще очень как бойки, от них даже дети бывают! А ты что - взялся за это расследование?
- Меня попросила об этом вдова. Она уверена, что милиции с ним не справиться.
- Конечно, хорошо быть богатым! - с заметным осуждением высказалась Вера Степановна. - Можно нанять частного детектива.
Это была ее любимая тема, о хорошей жизни богатых людей. Причем она твердо считала, что все богатые ныне в России люди заполучили свое богатство нечестно. И в этом утверждении, бесспорно, была большая доля справедливости.
Согласитесь, довольно смешно выглядит наш алюминиевый король, вопиющий о справедливости к себе, и желающий сегодня только одного - игры по хорошим правилам - так вот, выглядит он довольно смешно, если вспомнить, по каким диким правилам попал вчера в короли он сам.
Веру Степановну тревожила не зависть к новым русским богатеям, она была вполне довольна имеющимся у нее достатком, хотя бывший шеф-повар бакинского ресторана "Интурист" в более справедливом обществе мог бы рассчитывать и на большее. Но, как всякий человек, хоть немного задетый войной, она беспокоилась о том, что разница в уровне жизни между самыми бедными и самыми богатыми столь велика, что может вызвать новую гражданскую революцию в нашем обществе.
- Как выяснилось при ближайшем рассмотрении, - отвечал ей Холмский, - семья убитого совсем не так богата, как об этом говорят. С уверенностью можно говорить лишь об относительной обеспеченности. По крайней мере, грабителям там делать нечего.
- Знаем мы этих богатеньких, - с упрямым осуждением резюмировала Вера Степановна, - Умеют они прикидываться нищими!
Произнеся эту уничижительную фразу, Вера Степановна озабочено скрылась на кухне, так как ей давно было пора заниматься нашими обедами.
Холмский задумчиво посмотрел в окно, затем на телефон.
- Связаться, что ли, с Виктором? - пробормотал он самому себе, имея в виду своего хорошего знакомого, старшего следователя московского уголовного розыска Виктора Соколова. - Впрочем, это бесполезно: дело поручено другому подразделению МУРа, это не соколовский район. Придется самому рыть. А, с другой стороны, может, и небесполезно: связи - великое дело! Но что я могу узнать через Соколова? Марку винтовки, из которой сделан выстрел, если ее удалось идентифицировать по масляным пятнам на клочке оставленной газеты? Так в одной Москве наверняка несколько тысяч таких винтовок, и это мало что даст. Сам клочок газеты? Возможно, пригодится как мелкая уточняющая деталь, но не более того. Круг знакомых Сергея Борисовича? Рыбалка, охота? Вот это, пожалуй, через уголовный розыск можно попытаться установить. Результаты вскрытия? - это также нужно спросить, хотя в данном случае все очевидно: человек умер от смертельной пулевой раны в сердце - что могут еще, кроме этого, сказать мне милицейские эскулапы?
На этом он прервал свой невнятный бормот и позвонил Соколову. Тот обещал помочь, и примерно через час выдал ответ: стреляли из тульской винтовки МЦ-117, специально разработанной для точной снайперской стрельбы; промасленный кусок газеты "Московский комсомолец" от 20 апреля 2001 года, с поздравлениями ко дню рождения генерала Лебедя; круг знакомых Сергея Борисовича по охоте и рыбалке обширен и на данное время еще в разработке.
- Надо бы поразмыслить - что же мы, собственно, имеем? Каковы факты? - снова заговорил сам с собою Холмский, обращаясь, тем не менее, и ко мне:
- Первое, о жертве. Убит глава европейского отделения крупнейшей российской компании, убит довольно необычным способом: застрелен снайпером в сквере оживленного квартала. Убитый был коммунистом, но в политику старался не лезть. В то же время его уважаемое имя часто использовали левые в своих целях. Последнее слово убитого было незаконченное "Спаси...", которое окружающие восприняли как "Спасите!", спасите членов его семьи. Но, возможно, он еще думал, что его самого можно спасти, и просил вызвать скорую? У убитого за последний год сильно изменился почерк, он стал более резким, нервным. Как это связано с убийством? Скорее всего, никак. А, может быть, все-таки, как-то связано? Но уж мистика, здесь, очевидно, не при чем. Возможно, его задолго до убийства начали запугивать. Но у жены спрашивать об этом бесполезно: он ей об этом никогда бы не сказал. Вызывает настороженность неожиданная нежность покойного к жене в день убийства: он что-то знал, предчувствовал? Что заставило его изменить свое обычное поведение? Может быть, его, все-таки, сильно запугивали последнее время? И, наконец, последнее, - что значила тихая светлая улыбка Сергея Борисовича после его последней поездки на Тибет? Открылась ли ему некая великая истина, или тайна была в том, что ее нет?
Второе, о преступнике. Снайпер курит дешевые сигареты "Петр Первый", имеется промасленный кусок газеты "Московский комсомолец" от 20 апреля с поздравлениями Александра Лебедя. По маслу на обрывке газеты известно, что стреляли из тульской винтовки МЦ-117. 20 апреля, кроме всего прочего - это и день рождения Гитлера - это случайно, или часть какого-то нацистского ритуала? Если убийца - почитатель Гитлера, то при чем здесь генерал Лебедь? Дополнительно о преступнике можно сказать, что он - профессионал: очень грамотно выбрал место стрельбы, точно поразил свою цель, не оставив ей никакого шанса к жизни. Это не спортсмен-биатлонист, это специально обученный военный, который имеет боевой опыт.
Третье, о мистике. Зловещий черный ворон у трупа, которого кто-то видел, а кто-то нет - это мистика или нечто вполне объяснимое? Имеет ли ворон отношение к убийству? Убийство было совершено 13 числа, в пятницу, в семь часов шесть минут вечера - это простое совпадение или снова часть мистического ритуала? Ведь семь часов и шесть минут можно написать как шесть часов и шестьдесят шесть минут, то есть пресловутое библейское число зверя - 666! Кроме того, убийство выполнено с крыши двенадцатиэтажного дома номер 13, последним этажом которого является технический 13 этаж. Не слишком ли много здесь мистики?
А каковы у нас есть версии, пытающиеся объяснить это факты?
Первая версия, основная: он слишком много знал. Скорее всего, его если не запугивали, то намекали. Он вынужден был беспокоиться за жизнь остальных членов семьи. Все, кроме мистики, эта версия объясняет. И тогда мистика - это либо прихоть и своеволие конкретных исполнителей, либо простые арифметические совпадения. Последнее иногда бывает, и приводит людей неискушенных в священный ужас.
Версия вторая: ритуальное убийство. Был ли сам СБ склонен к мистике? Увлекался ли он оккультными науками и в какой степени? Не был ли он вхож в какие-нибудь зловещие тайные общества? Мог ли он стать просто случайной жертвой фанатиков, помешанных на черной магии?
И третья версия: месть любовницы. Версия самая слабая, но отметать ее пока также не стоит.
Холмский на секунду замолчал, пожевал губами, и продолжал.
- Небогато у нас с версиями, а? Но, с другой стороны, чего же я хотел? Подобная ситуация хорошо описывается широко известным в узких кругах специалистов Парадоксом Холмского.
- Как, ты и здесь начал строить свои математические теории?
- А как же, если оно само просится! Тиснул в их "Судебном вестнике" парочку статеек: надо было навести академический глянец на мое имя в известных кругах ради привлечения клиентуры. А Парадокс Холмского гласит: чем больше мы изучаем любой предмет, тем труднее нам сделать о нем точное заключение.
- Нашел чем кичиться! Это, дорогой мой, известно было еще в древней Греции, где один из ее мудрейших сказал: чем больше я знаю, тем больше я понимаю, что ничего не знаю.
- Да, но почему он так сказал? Он таким образом просто лоббировал закон своего имени о бесконечности материи. А это вредная и примитивная теория, такая же глупая, как и русская поговорка с тем же содержанием - чем дальше в лес, тем больше дров. Но поговорка и не замахивается на мировые устои...
Мне стало обидно за умного древнего грека.
- Почему же это она глупая?
- Глупая она потому, что не созидательная. Она ничего не объясняет и не порождает полезных следствий. А вредная она потому, что пессимистическая. Ну, бесконечна материя - дальше что? Не изучать ее, или как? В то же время Парадокс Холмского - полезная вещь, это простое следствие Первого универсального закона Холмского, который гласит: количество гипотез о любой сущности обратно пропорционально числу твердых фактов о ней. А, попросту говоря, - когда мало фактов, тогда много гипотез и наоборот. Парадокс Холмского более подробно трактует вторую часть этого закона, и в более широкой интерпретации он звучит так: чем больше фактов, тем меньше непротиворечивых теорий над ними можно построить.
- Умеете вы, академики, мозги пудрить!
- Почему же "пудрить"! Пудрят парики. Согласно этого Парадокаса, у нас накопилось так много фактов, что число гипотез уже небольшое, и это радует. Но, к сожалению, все они какие-то кривые, эти гипотезы, а истина не может быть безобразна.
Я попытался его успокоить.
- Все выглядит не так уж плохо. Первая версия пока вообще кажется мне железобетонной.
- Так то оно так, - немного досадуя больше на себя, сказал Холмский, - но как же, все-таки, быть с виски Гленгойн?
- А как с ним быть? - отвечал я. - И очень просто! Живал он, как ты сам ранее говорил, нескудно. Мог себе позволить. Тем более, что он бывал временами в Лондоне. Там по случаю и купил.
- Случайно покупают с_л_у_ч_а_й_н_ы_й виски, Валерий! - значительно сказал Холмский. - А Гленгойн покупают люди, которые понимают в этом толк. Дело в том, что Glengoyne не продается вне пределов острова Великобритания, потому что в формате single malt его стали выпускать совсем недавно, и выпускается он в весьма малых количествах. Основной его тираж уходит на производство знаменитого бленда the Famous Grouse. Поэтому купить такой виски можно только в Великобритании, да и то только в том случае, если его целенаправленно искать. А для этого нужно понимать в нем толк.
- Скорее всего, он знал толк в этом деле просто потому, что у него для этого были все предпосылки. Начинал он, естественно, с простого и случайного, а потом захотелось попробовать чего-нибудь поинтереснее. Возможно, кто-нибудь из истинных ценителей ему посоветовал. Ведь круг его знакомых состоял не из самых простых людей.
- Очень похоже на правду. Почти убедительно, Валерий! Но есть одно маленькое "но".
- И какое же, позволь спросить?
- Люди пресытившиеся скорее купят дорогой виски, чтобы похвастать. Например, суровый "Хайленд Парк" полувековой выдержки или последний шедевр фирмы братьев Чивас, - искрометный "1801", для которого дизайнеры скопировали даже кривую форму бутылки прошлого века. Такие яркие пятна бросаются в глаза, и ими приятно блеснуть. Но истинную красоту в кажущейся простоте и обыденности может увидеть только человек с безупречным вкусом!
- Но о чем эта длинная тирада, Александр?
- О том, что во всех этих версиях нет места для виски Гленгойн. И, значит, что-то в них, этих версиях, не так! Нужны еще факты! Хотя я прекрасно понимаю, что коробочка с фактами никогда не бывает полна, и того, что мы имеем, вполне достаточно для создания непротиворечивой теории преступления. Надо только думать лучше. К тому же, есть еще несколько соображений, которые стоят особняком и сильно путают карты всем версиям.
- А именно?
- Например, почему выстрел был сделан именно в сердце? Ведь выстрелить в голову было бы гораздо надежнее, не правда ли? Голова больше сердца по площади мишени раз в десять, а попадание в любую ее часть практически смертельно. Зачем же было так рисковать? Кроме того, на убитом, в принципе, мог бы оказаться бронежилет, а голова не защищена. Что скажешь на это, Валерий?
- Я не снайпер и не военный человек, и аргументировано ответить на это не могу, но только почему-то во всех фильмах снайперы картинно стреляют именно в грудь, в сердце. Возможно, голова более подвижна при ходьбе, и в нее труднее попасть, а жизненно важная область груди не такая уж и маленькая, как кажется...
- Не очень убедительно, но допустим. Есть еще одно соображение, насчет способа убийства. Почему для выполнения заказа был избран именно снайпер? Ведь есть десятки способов убить человека, гораздо более простых и дешевых. Выстрел из револьвера в подъезде, в упор, нож под ребро в укромном местечке, толчок в спину на платформе электропоезда, отравление, наконец. Кто и почему выбрал именно этот способ? Я не сомневаюсь, что ответ на этот вопрос бережет какая-то тайна, которая лежит вне досягаемости представленных версий. Что ж? Я предлагаю подождать фактов от Соколова. А я за это время постараюсь еще кое-что разведать, самостоятельно. Чем черт не шутит? Вдруг я выйду на тихую золотоносную жилу?
4. Праздный вечерний разговор
- Докладываю! - бодро позвонил нам Соколов через несколько дней. - У Сергея Борисовича в Завидово был катер, на котором он ездил несколько раз в году рыбачить и охотиться со своими приятелями. Личности приятелей установлены, у них железное алиби.
- А следующий круг, круг знакомых знакомых? - начал допытывать его Холмский.
- Следующий круг слишком велик, - рассмеялся в трубку Соколов. - Например, один из них бывший биатлонист, у него в знакомых все известные биатлонисты страны. Другой - бывший снайпер, прошедший Афганистан, у него все армейские снайпера знакомые. Попробуй тут выудить того, кто может быть причастен к убийству - это же сотни людей!
- Да-а! - разочаровано протянул Холмский. - Это напоминает мне поиск иголки в стогу сена. Но - спасибо и на этом, Виктор!
- "Спасибо" не булькает! - игриво заметил Соколов. - Шучу! Я сам в первую очередь заинтересован в раскрытии этого преступления, ведь, как-никак, а это мое родное ведомство. Тем более, что на днях я ожидаю повышения, причем, возможно, в тот район. Так что буду помогать тебе по мере сил, звони. Со своей стороны, позвоню тебе тотчас, если узнаю что-то новое.
Холмский положил трубку, откинулся в кресле и задумался.
- О чем задумался, детинушка? - попытался расшевелить его я.
- Понимаешь, - задумчиво отвечал Холмский, - давай представим себе следующую аналогию: есть прямоугольная форма для мозаики, куда жизнь укладывает яркие кусочки смальты фактов. Чем плотнее уложены кусочки смальты, чем четче и понятнее становится для зрителя мозаичная картина. Но опытный глаз даже по разрозненным фактам увидит, угадает цельную картину преступления, а остальные осколки будут просто занимать свои, уже понятные ему места. Гениальность детектива состоит в том, чтобы увидеть это как можно раньше, когда на основании только отдельные цветные пятна.
- И ты уже видишь картину в целом?
- Да, я смотрю на разрозненные цветные пятна и пытаюсь увидеть сквозь них лицо преступника. И мне кажется, что я уже вижу его. Оно еще в тумане, в легкой дымке воображения, но уже видимо, оно уже вглядывается в меня своими живыми очами с другой стороны холста.
- Но ты мне описывать его не станешь, под предлогом того, что еще не пора.
- Ну, почему же! И из хороших правил нужно делать исключения. Скажу! Это лицо...
- Что же ты замолчал? - язвительно спросил я.
- Я не замолчал, это театральная пауза. А, впрочем, да! Я, пожалуй, передумал. Сначала мне нужно сделать один контрольный звонок. От результатов ответа на мой вопрос по телефону многое зависит. Это один из тех цветных осколков, который должен занять свое законное место, если я прав.
- Но куда же ты будешь звонить? Снова Соколову? Так он уже не может добавить нам ничего новенького.
- Поэтому я и не буду звонить ему, - улыбнувшись своей снисходительной улыбкой, сказал Холмский и пошел к телефону.
- Здравствуйте, Антонина Петровна! - начал он говорить в трубку, - это говорит Александр Васильевич Холмский. Нет, я еще не готов сообщить вам имя преступника и мотив преступления. Но обещаю, что это произойдет уже скоро. Вместо этого у меня к вам один небольшой вопрос. Какой вопрос? Вот какой: что в последнее время читал Сергей Борисович? Вы не знаете? Ну, посмотрите тогда, пожалуйста, на его рабочем письменном столе или на ближних книжных полочках. Такие книги должны быть где-то близко, на виду.
- Она удивлена моим звонком, что, в свою очередь, не удивительно! - энергично сообщил он мне, когда положил трубку. - Она посмотрит, обещала вскоре перезвонить.
- Да, но зачем тебе знать, что он читал? Мало ли что человек может читать? Мне иногда, например, хочется почитать нечто вне системы моего чтения. Что полезного можно выудить из такого списка? Я так чувствую, что это снова одна из твоих прикольных штучек, когда ружье, повешенное на стенку в первом акте, не стреляет, но зато вместо этого на голову главного персонажа падает невесть откуда взявшаяся тяжелая ваза с цветами.
- Какое ружье? Какая ваза? Что ты сочиняешь, Валерий?
В это время нашу разгорающуюся дискуссию прервал телефонный звонок. Холмский подошел к аппарату.
- Алло! Что? На столе лежат несколько книг? Три книги? Да! И что это за книги? Так. Первая - "Мудрость Махайаны". Эвона куда его понесло! Так называемая "Тибетская Книга Смерти". Вторая - "Харакура"? Автор Ямато Цумото? Так, понятно, знаем такую. И последняя - "Нефть и Капитал", ежемесячный аналитический журнал, десятый номер за прошлый год? Ясно, это по специальности. Спасибо! Это очень мне помогло!
Холмский заторможено положил телефонную трубку, подошел к камину, взял с него трубку курительную и пошел в кресло. Неторопливо взял со столика пакет с табаком, набил трубку, прикурил от большой настольной зажигалки, и задумчиво сказал, выпустив перед собой кольцо ароматного дыма:
- Да-а! Вот оно, сокрытое в листве! Теперь я его ясно вижу.
- Что-то из японской поэзии?
- Почти. Так переводится название одной из книг, "Хагакурэ". Ее автор - очень уважаемый самурай из средневекового клана Набэсима. И зовут его, кстати, Ямамото Цунэтомо, вдова оговорилась. Такие имена трудно произносить вслух.
- Выходит, Сергей Борисович - почитатель философии самураев, если он интересовался такой довольно специфической литературой?
- Наверное, это слишком категорическое заявление. По столь небольшому факту нельзя делать таких обобщающих утверждений. Скажем так: очевидно, он интересовался этим вопросом. Но этот факт дорогого стоит, и многое ставит на свои места. Остался практически один маленький штрих, даже так, штришок. Пойдем, прогуляемся в тех местах, где произошло убийство. Мне надо объяснить для себя последний факт. Это будет наш "Праздный вечерний разговор" - так называется последняя глава упоминаемого выше "Хагакурэ". В ней автор собрал квинтэссенцию всех своих предыдущих мыслей и высказываний. Ну, и мы в каком-то смысле подведем итоги этому делу.
Ехать было не очень далеко, поэтому мы решили даже не брать такси, поехали на обычном рейсовом троллейбусе. У троллейбуса каждый раз при открытии и закрытии дверей что-то забавно свистело и квакало. А Холмский, как обычно, блистал своей изумительной наблюдательностью и умением делать выводы.
- Вот тебе интересное наблюдение, Валерий: двумя рядами впереди нас сидит мужчина среднего возраста и крепкого телосложения. Несколько раз он довольно откровенно и глубоко зевнул. Но сейчас время не то, чтобы тянуло в сон - не раннее утро и не поздний вечер. Как здраво объяснить его зевоту?
- Тому может быть несколько причин, - попытался анализировать я. - Во первых, человек устал после работы; во-вторых, это может быть особенность его организма - ему не хватает кислорода; и, наконец, в-третьих, зевота заразительна, его мог кто-то заразить перед этим.
- Опять одно и то же, Валерий! В качестве общих рассуждений твои мысли очень даже ничего. Но ведь, глядя более пристально на объект наблюдения, их можно конкретизировать. Крепкое телосложение - раз, обшлаг рукава форменной одежды под плащом - два, и перед нами вырисовывается конкретный персонаж - охранник некой частной фирмы, который сидел на работе сутки, работа скучная, переспал, вот он и зевает. Это у него уже профессиональная привычка, как мозоли на пальцах у машинистки.
К этому времени мы и приехали на место. Мы вышли из троллейбуса. На прощанье он снова смешно квакнул дверьми и укатил.
Холмский огляделся. Мы пошли по дорожке к парку, а Холмский все бормотал себе под нос.
- Ну, вот! Кажется, это произошло где-то здесь. Пройдемся же примерным ежедневным маршрутом Сергея Борисовича. Сначала по этой дорожке от дома к парку, затем вон той парковой аллеей, теперь посидим на одной из этих лавочек. Сергей Борисович был человеком в возрасте, он к этому времени уже должен был устать, он непременно должен был отдыхать на одной из этих лавочек. Возможно, у него была любимая лавочка, возможно, он отдыхал всякий раз на разных. Но не в этом суть. Сядем на первую попавшуюся. Постой, постой! Не на эту - на следующую. С нее лучше вид на пруды. Вот так. Теперь просто посидим некоторое время, и подождем событий. Посмотрим на время: время приблизительно то же самое, когда произошло убийство, то есть начало восьмого вечера.
- Ага! А вот и наш дорогой гость! - через некоторое время сказал Холмский.
- Где? - спросил я и посмотрел в разные стороны. По аллеям парка, как всегда, шли какие-то люди. Мое внимание привлек строгий господин в темном плаще, решительно направлявшийся в нашу сторону.
- А вон там! - не оборачиваясь, показал Холмский большим пальцем за свою спину.
Я оглянулся в ту сторону, куда он показывал.
- Где, там? Там никого нет! - сказал я. За нами были только деревья парка. Решительный господин между тем столь же решительно проследовал мимо нас.
- Да ты не на то смотришь! Я показывал на ветку ели за лавочкой, а на ней сидит ворон. Во-он там, наверху.
- А, ворон... Как ворон! Тот самый?
- Скорее всего. Или кто-то на него очень похожий, - пошутил Холмский.
- Парень он, как я погляжу, строгий, поэтому будем обращаться к нему по имени. И попробуем выяснить, - любит ли наш Карлуша сыр? Как всем известно из басен Ивана Андреевича Крылова, вороны должны любить сыр.
- Но в басне ворона, а не ворон!
- Да, я понимаю, что эксперимент не совсем чист, но будем надеяться, что они близкие родственники. Итак... "Вороне бог послал кусочек сыру..." Ну-ка, ну-ка, Карлуша... Вот он, этот сыр, вкусный, душистый, вонюченький сыр "Рокфор". Я кладу его под тобой на травку, а сам ухожу на лавочку. Стольника не пожалел, чтобы прикупить тебе этот небольшой кусочек сыру. Я ведь знал, Карлуша, что простым угличским сыром "Российский" тебя не заманишь! Но это же "Рокфор", лучших французских кровей, купленный в лучшем московском универсаме. Ага! Похоже, что роскошный запах благородного продукта пощекотал твои ноздри, и ты двинулся с места! А вот ты и взял его! Молодец! "На ель ворона взгромоздясь... " - какое смачное словцо, Валерий! "Взгромоздясь"! Ты только произнеси его вслух! Какие аллитерации! Так и представляешь себе, как она, эта ворона, молча и нахохлившись, тяжело плюхается с громадным куском сыра на легкую ветку, та хрустит - взгрм! - и прогибается под ней, ворона упруго подпрыгивает, демпфирует раскачивание ветки, снова умащивает свой "зд", на этот раз уже прочно, и еще некоторое время качается - ясь! - ясь! - вместе с ней... Вот что такое настоящая поэзия! Одно слово - а сколько зрительных и чувственных ассоциаций!
- Браво! Какая блестящая речь! Но что же это нам дает? Что ворон не так уж и страшен и таинственен, как об этом рассказывали? Но ведь он не преступник, он не может быть даже орудием преступления! Или опять это твои штучки? Где преступник, где мотив преступления? Это и есть твое то самое, сокрытое в листве?
- Сейчас, сейчас, дорогой! Сейчас все расскажу. Да, действительно, ворон не преступник. Он - последняя точка в цепочке моих умозаключений, последний кусочек цветной смальты в картине, на которой есть и лицо преступника, и состав преступления. Из моей мозаики фактов в качестве преступника однозначно проступает лицо...
Холмский снова загадочно замолчал и лукаво улыбнулся.
- Ну, давай, не томи! - уже почти застонал я.
- ...самого Сергея Борисовича! - эффектно закончил Холмский.
- Ага! - скептически сказал на это я. - То есть он сам себя заказал. Это, наверное, от очень большого ума. Который его перерос и задавил своим весом.
У меня было твердое чувство, что меня обманули.
- Вольно же тебе шутки шутить! - серьезно отвечал на это Холмский. - А ведь именно эта гипотеза является единственной, у которой нет внутренних противоречий и натяжек. При одном условии, при единственном допущении, которое я не смог доказать явно, а просто принял, как аксиому, - что у него были очень веские причины уйти из жизни.
- Ну и что? Что вытекает из этого предположения?
- Хорошо. Рассказываю все медленно и подробно. А ты мне возразишь, если я скажу что-нибудь не так.
Итак, представим себе, что примерно год назад Сергей Борисович узнает, что он тяжело болен какой-то болезнью, скорее всего раком. Ужасной, неизлечимой болезнью, которая к тому же быстро прогрессирует. Некоторое время он мужественно пытается бороться с недугом, но уже поздно, болезнь уже слишком сильна. И несколько месяцев назад врач объявляет суровый приговор: жить ему осталось около полугода, причем с каждым днем ему будет все хуже, а боли все страшнее, все невыносимее. Он - джентльмен, он ничего не хочет говорить жене и родным. Внезапная, но короткая боль утраты для них будет легче долгих часов страданий. Они до сих пор так ничего не знают.
Ему последнее время спится все хуже и хуже, ему с ужасом представляется в полудреме, как будет мучиться на больничном одре он сам, когда никакие лекарства уже не помогают, как будут страдать родные, пытаясь ухаживать за ним. И тогда он решается на самоубийство. Но он - христианин, и понимает, что самоубийство - это грех. И он придумывает схему своего убийства. Он договаривается с одним из своих знакомых по охоте, бывшим военным снайпером биатлонистом, он убеждает его историей болезни, он умоляет его сделать это. Это, наверное, было очень непросто, уговорить. За определенный риск - убийство есть убийство - он платит ему хорошие деньги, но ставит несколько условий. Какие именно - я точно не знаю. Я бы попросил сделать это так, чтобы мне самому была неизвестна точная дата моей смерти, но только чтобы это случилось в течение ближайшего месяца. Я бы попросил еще, чтобы это произошло не на глазах моих родных. И еще одно условие попросил бы я его выполнить - выстрел должен быть не в голову, чтобы она не была обезображена при последнем прощании со мной. Пусть это был бы выстрел в сердце. Но абсолютно точный и безупречный, чтобы смерть была быстрой и неотвратимой. И поэтому, когда избранный исполнителем день наступил, и все произошло, последним его словом было слово "Спасибо!", которое он не успел выговорить до конца, и которое ошибочно приняли за "Спасите!"
- Красиво! Воображением создатель тебя не обделил. Но как тогда быть с остальными фактами? При чем здесь Тибет? Япония? Обильная мистика вокруг этого преступления, включая сегодняшнего Карлушу?
- Отвечаю на все, в порядке поступления вопросов.
При чем здесь Тибет? В общем-то, по большому счету, не при чем. Я так заинтересованно расспрашивал Антонину Петровну о путешествиях Сергея Борисовича на Тибет по той причине, что мне лично это было искренне интересно, мне самому хочется побывать там. Если ты помнишь, меня очень интересовал вопрос - почему для своих путешествий он каждый раз выбирал именно Тибет? Ведь с его возможностями ему были открыты все заповедные уголки нашей планеты, которых неисчислимо много - и пирамиды, и Африка, и древние инки, и Полинезия... Помнишь, что ответила Антонина Петровна? Она рассказала о трех королевствах и о легенде, а еще она рассказала то, что меня наиболее привлекло в возможности путешествия на Тибет. Только там все устроено так, что путешественнику не надо ничего нести, потому что по пути любого маршрута в заранее рассчитанном месте стоят маленькие гостиницы, где можно переспать и относительно приемлемо покушать. А это значит, что не нужно тащить с собой палатки, спальники, еду и кастрюли. Такого сервиса пока не предлагают нигде, даже в Альпах. Там все нужно тащить на себе.
Кроме того, при своих расспросах я заметил, что на разнесенных временем фотографиях почерк подписей Сергея Борисовича сильно отличается, и мне захотелось их выпросить, чтобы изучить попристальней. Что я и сделал. Правда, я не исключаю того момента, что в свою последнюю поездку Сергей Борисович пытался выяснить у буддийских монахов, известно ли им средство от его страшной болезни. И, судя по результату, не узнал, потому что его нет в природе. Но мог ли он сказать об этом жене?
Теперь разберемся с Японией. Я подумал, что Сергею Борисовичу мысль о самоубийстве вряд ли могла прийти случайно. Для этого нужно иметь определенный образ мышления. А ближе всего к этому образу мышления философия Пути Воина - бусидо, самурайский кодекс чести. Я предположил, что, скорее всего, Сергей Борисович читал ранее нечто подобное, но вот обстоятельства жизни изменились, и ему захотелось прочитать это еще раз, чтобы укрепить свой дух перед принятием такого важного решения. Необходимость наличия подобной книги я объяснял для себя еще и тем, что ему нужно было как-то убедить своего знакомого помочь ему сделать это - ритуальное японское самоубийство, но в переложении на русскую почву. Как продемонстрировала практика, я оказался прав.
Что там у нас было дальше? Мистика? Ах, да - мистика! Давай и ее разложим по полочкам. Во-первых, насчет пресловутого числа Зверя, 666. Все это игра в цифры. Подобной игрой можно что угодно представить в мистическом свете, не в десятичной системе исчисления, так в восьмеричной, или бинарной. В окружающей нас жизни полно таких чисел - например, в каждых сутках есть 666 секунд и 666 минут от нулевой точки их отсчета. Кроме того, вряд ли время убийства было засечено так уж точно. Люфт в несколько минут заведомо был, а в данном случае это кардинально меняет дело. Словом, все это притянуто за уши, как и во всякой игре с цифрами.
Газета от двадцатого апреля - случайность, обычное совпадение. Тринадцатое, пятница - аналогично. Это в Америке очень не любят сочетание тринадцатого числа с пятницей, а в России к таким вещам относятся гораздо спокойнее. К совпадениям можно отнести и дом номер 13 с его 13 этажом, просто этот дом оказался наиболее удобно расположенным для выполнения замысла. Хотя, опять же, я не исключаю определенных наклонностей у исполнителя. Может быть. Даже более того, скорее всего, так оно и есть, учитывая обилие этих совпадений. Но, в любом случае, не это было главным в том, что произошло.
И, наконец, ворон. Как я и предполагал, этого ворона Сергей Борисович прикормил, приручил во время частых ежедневных прогулок с отдыхом на одной и той же лавочке. Ворон прилетел к своему хозяину, он не понимал, что произошло. А Джерри его не боялся, и трусливо не жался. Ему тоже был знаком этот ворон, и он не гнал его, он давал ему возможность проститься.
- Очень хорошо! Красиво! Но стоило ли так напрягать свою фантазию? Достаточно было позвонить его лечащему врачу...
- Звонил! И знаешь, какой получил ответ? Что Сергей Борисович НИКОГДА не болел раком или чем-то подобным, неизлечимым.
- Вот видишь! - торжествовал я. Мне всегда хотелось щелкнуть зазнайку Холмского по носу. Рафинированное совершенство всегда раздражает нас, и нам всегда хочется найти в нем изъян, чтобы самим себе казаться лучше.
- А я и не ожидал другого ответа, - спокойно ответил Холмский. - Подумай сам - человек скрывает свою болезнь от жены, придумывает такой изощренный способ ухода из жизни, и по глупости оставляет открытой широкую дверь к своей тщательно оберегаемой тайне. Спроси любой у лечащего врача - и тот все выложит. Я на его месте договорился бы с этим врачом, чтобы тот никому ничего не рассказывал. А историю его болезни чтобы сжег тотчас после его смерти.
- Но остается еще одна возможность проверить истинность твоей теории: эксгумация, царица доказательств. И вообще - почему этого не заметили при вскрытии в морге? Ведь это обязательно делается при расследовании такого тяжелого преступления, как убийство!
- Ах, Валерий! Никогда не делай категорических утверждений! Они верны только в арифметике, где дважды два - четыре, да и то не всегда. Из любого правила бывают исключения. Этого не заметили при вскрытии в морге потому, что вскрытия как такового и не было, я специально уточнял у Соколова. Зачем вскрывать тело, если причина смерти очевидна? А насчет эксгумации - это, действительно, можно потребовать. Но теперь давай подумаем - какая буква будет в нашей речи следующей, после того, как мы произнесем букву "А"? Вот скажи мне сам!
- Во-первых, об этом узнает его жена...
- От которой он тщательно это скрывал, - иронично добавил Холмский.
- Во-вторых, - невозмутимо продолжал я, - надо будет искать убийцу, а искать его станет гораздо легче, потому что о нем уже многое известно...
- Но хотел ли этого покойный - вот в чем вопрос? Наверное, не хотел. И, чтобы такого не было, говорить букву "А" вообще не стоит.
- Так что же делать?
- Что поделаешь? Дело столь неординарно, что во имя справедливости мне придется поступиться кое-какими своими принципами. Соколову придется наврать, что мне не хватает фактов, и что я потерял всякий интерес к этому делу. Но вдове я расскажу все честно, это святое.
- Так ты же сам только что говорил, что покойный не хотел говорить ей..
- Э-э-э, ты не понимаешь ситуации! Он не хотел говорить ей "до того", а "после того" ему уже все равно. Главное, почему об этом нельзя говорить широко - исполнитель, которого вслед за этим могут разыскать. Я и сам могу легко это сделать, но зачем? Нужно ли наказывать человека, которого покойный умолял сделать это? Нужно ли наказывать человека, которого, как большого друга, оказывая ему большую честь, приглашают ассистировать в харакири, и он, прерывая мучения жертвы, наносит щадящий удар мечом по шее после вскрытия живота?
- Да, наверное, ты полностью прав, но...
- Но - что? Что еще беспокоит моего терпеливого и внимательного слушателя?
- Почерк. Я не понимаю, почему у Сергея Борисовича за последний год так сильно изменился почерк. Никакая болезнь не может так изменить почерк человека, это все нервы...
- А ты бы не нервничал, принимая подобное решение? Но все равно, ты молодец, Валерий! Решение он принял месяц назад, а почерк у него "поплыл" гораздо раньше. И у меня есть тому веское объяснение...
Холмский замолчал и задумчиво бросил в воду несколько мелких камешков.
- Жизнь не так проста и красива, как строгие математические построения. Красоту и монументальность математики можно уподобить высокогорному массиву, который возвышается над долиной здравого смысла. Говорят, математика сложна, и не многие отваживаются подняться в эти горы, но зато только оттуда можно увидеть истинную гармонию мира. Вот почему я люблю бывать там.
Здесь, в долине, с ее живительными реками и коварными болотами, бескрайними, засушливыми степями и дремучими лесами, все значительно сложнее, потому что здесь нет единых законов и правил. Здесь царит только один твердый закон: каждый живущий борется за свою жизнь. Причем борется не на шутку, без всяких правил.
Сергею Борисовичу, конечно же, угрожали, причем первый серьезный разговор на эту тему состоялся, как я понимаю, примерно год назад. Угрожали не его жизни - этим его не испугаешь - угрожали семье. Он занервничал. Живой он всегда представлял собой угрозу тем, кто взялся за него. Да, он пока молчал, но в любую минуту он мог заговорить. В таком вопросе лучше всего ставить точку, раз и навсегда. А здесь еще эта болезнь! И он придумал этот гениальных ход, который устроил всех. Я думаю, после первого разговора с Сергеем Борисовичем будущий исполнитель этого замысла категорически отказался делать подобную работу. Но ему прозрачно намекнули с другой стороны, что предложение это как нельзя более своевременное, и он все понял. А я, в свою очередь, когда все это понял, то решил не лезть к черту в зубы. Кому и что я буду доказывать? Плетью обуха не перешибешь. Тем более, я уверен, что дни Сергея Борисовича были сочтены его болезнью, поэтому совесть моя чиста.
К этому времени уже завечерело, и сумерки начали окутывать пастельными лиловыми тенями окружающие нас кусты и деревья парка.
- Вот такой получился у нас с тобой праздный вечерний разговор, Валерий, - сказал Холмский, решительно поднимаясь со скамейки, и продолжил:
- Так что поедем-ка мы завтра с тобой на дачу, в гости к Антонине Петровне. Я поклялся отведать ее славное варенье из знаменитого крыжовника Агрус Магистер - и не могу не сдержать своего слова.
СМЕРТЕЛЬНАЯ ИГРА
1. Посетитель из отделения психиатрии
- А вот тебе и новое дельце! - сказал Борисов, шумно входя в квартиру Холмского с незнакомым человеком. - Бр-р! Ну и погодка на улице - снежище сечет, и еще и ветер. Декабрь, одно слово!
Незнакомец был не высок, плотной комплекции, и одет в ту джинсово-мятую форму одежды, которая обезличивает любого из нас, и которая в последнее время, к вящей досаде моей, стала так популярна у всех слоев нашего городского населения. Единственной отличительной деталью его убранства был лишь приплюснутый бурый берет на голове.
- Во-первых, здравствуйте! - приветливо поздоровался с вошедшими хозяин и окинул незнакомца внимательным изучающим взглядом. - А, во-вторых, позвольте полюбопытствовать: что привело в нашу скромную обитель мастера художественной кисти из подмосковного города Красногорска?
Незнакомец, который достойно выслушал часть фразы о мастере художественной кисти как должное, при упоминании о Красногорске опешил, и хотел уже было спросить, откуда же знаменитый сыщик знает об этом, но его опередил Борисов, обстоятельно отряхивавший в это время свое пальто от густого снега.
- Не что, а кто, - весело скаламбурил он. - А привел его, как легко догадаться, я.
Холмский усмехнулся своей обаятельной, обезоруживающий улыбкой.
- Тем не менее, мой вопрос был точен, без примеси какого-нибудь юмора, потому что привели его сюда именно проблемы, непосредственно связанные с его профессией: пропажа знаменитого шедевра, внутрицеховые разборки с коллегами-конкурентами, или нечто иное, подобное.
- Нечто иное, но подобное, о чем мы сейчас расскажем, - сказал, снимая свое серое осеннее пальто, Борисов. - Я начну, а наш гость продолжит. Чайку будем? - спросил он незнакомца. Тот благодарно кивнул. - Ну, вот и ладушки, а то я, честно говоря, промерз.
Борисов ушел на кухню ставить чайник, а Холмский предложил гостю раздеться и повел его в гостиную, на диваны.
Возвращающийся Борисов начал говорить еще с порога кухни:
- Случай здесь довольно необыкновенный. Ко мне с ним обратился мой коллега из психиатрии, Антон Романцев, после того, как детально обследовал данного пациента, - Борисов сделал жест рукой в сторону незнакомца, - и не нашел в нем признаков болезней по своей специальности. Я, конечно, мог бы рассказать эту историю, но пусть ее расскажет сам Адам Адамович, такие истории всегда лучше слушать из первых уст.
Холмский пошел к каминной полке за трубкой.
Гость подождал, пока он брал трубку и выбирал подходящий случаю табак
- им на этот раз оказался "Морской крепкий" - и неторопливо начал говорить.
- Зовут меня Адам Адамович Никольский, у нас в семье первого мальчика традиционно называют Адамом. Я, действительно, как вы проницательно отметили, художник - художник-реставратор. Меня, очевидно, выдал мой малиновый берет.
Слово "берет" он произнес с аристократическим прононсом, в "э".
- Не столько ваш мн-э.. малиновый берет, сколько разноцветные мазки краски на тыльной стороне вашей ладони, - вежливо объяснил Холмский и поджег, наконец, свою трубку. - Ну, да не в этом суть, продолжайте.
Художник с удивлением поднял правую руку вверх, поближе к глазам.
- Краска? В самом деле, есть такое дело. А я уж и внимания не обращаю, всю жизнь с ними...
- Конечно, - мягко остановил его Холмский.
Ароматное кольцо дыма, выпущенное им до этого, повисло над его головой на несколько секунд, как сизый нимб, отчего в его облике появилось нечто сверхъестественное. Адам Адамович, посмотрев на него, вздрогнул, словно увидел в нем знакомый и ужасавший его образ, и робко продолжал.
- Так вот. Лет сорок назад я закончил Строгановское училище, где специализировался на исследованиях иконописи. В молодости напросился в первые экспедиции на восстановление икон Кирилло - Белозерского монастыря. Видите ли, дело в том, что монахи, владельцы образов, - так они называют иконы - наотрез отказывались отпускать свои иконы на реставрацию в Москву, подлинно зная, что их никогда не возвратят в родные места, а оставят на потеху столичной публике и маститым исследователям российских древностей. Поэтому нашему брату пришлось со своей тонкой техникой ехать за тридевять земель, в Кириллов.
Но я совсем не жалею об этом. Жили мы в кельях. Представляете себе? Романтика и вольница шестидесятых, грубая мебель собственного изготовления, гитара, песни Окуджавы и Высоцкого. Заумные разговоры взахлеб обо всем сразу: о культе личности, о полете в космос и близком освоении Марса, о Карибском кризисе, о жизни при коммунизме через 20 лет. Докторская колбаса на черновиках докторских диссертаций. Портвейн и водка. Летние костры на берегу Сиверского озера. Девушки и песни Визбора. Вареные раки и охлажденное прохладной озерной водой пиво. Ясные путеводные северные звезды.
Командировка затянулась для меня на долгие годы. И вот однажды пришлось нам заниматься одной церковью в деревеньке под Кирилловым. В ней старинный тябловый иконостас с иконами в древних басменных окладах нужно было заменять новым. Все самое интересное сразу увезли в музеи Москвы и Санкт-Петербурга, потому что на прежнем месте их охраняла только темнота ночная да однорукий Петрович с берданкой, в беспробудном ведении которого, кроме церкви, был еще покосившийся крохотный магазинчик. Но несколько прежних икон оставили, сочтя их неинтересными. Аляповатая поздняя живопись и свежесть дерева простодушно выказывали их оскорбительную новизну. Одна из них, тем не менее, обратила на себя мое пристальное внимание. Когда я брал ее в свои руки, она казалась мне теплою.
В минуты уединений мне удалось открыть, что за тремя слоями более поздних наслоений икона скрывает истинную живопись, восходящую к святым истокам иконописания. И я ее тихонько прибрал к рукам. Но, - поймите меня правильно! Создатели и реставраторы икон - люди, как правило, глубоко верующие, - иначе нельзя работать с иконами, иначе ничего не сделаешь. Икону нельзя украсть - она этого не простит. У меня никогда и в мыслях не было как-то нажиться на ней. Просто я прекрасно понимал, что если я открою свою тайну, то икону у меня тотчас заберут персоны более влиятельные. А я понял, что она - это мой шанс, мне самому хотелось открыть ее тайну и явить ее миру.
Уже в Москве, изучая древние тексты кирилловских летописей, мне удалось узнать, что где-то в тех краях теряются следы иконы добродетельного Алимпия, чудного схимника Киевско-Печерской лавры, которая была волшебно спасена отцами-пустынниками во время разрушения Киева свирепыми монгольскими ордами. Она упоминалась затем в описи подарков Иоанна Грозного обители преподобного Кирилла Белозерского, к которой мятежный душою самодержец был неравнодушен и не раз искал там успокоения. Было еще одно неясное упоминание о ней, в дароносице вологодского боярина Цыпляты, пожаловавшем серебро на оклады.
В это время из кухни засвистел чайник, давая собравшимся знать, что пора собираться на чаепитие. Борисов сходил на кухню, заварил чай, и принес на журнальный столик все необходимое. Холмский достал откуда-то с полочки бутылочку эликсира "Демидовский".
- Поскольку виски к чаю не полагается, то ароматизируем чаёк этим бальзамом, - ворчливо сказал он. - Пить его вчистую невозможно, а с чаем - в самый раз, в нем настойки разных бодрящих травок.
Удобно расположившись с чашкой чая, гость продолжал свою историю.
- Начал я ее реставрировать лет пять назад. Процесс это долгий - нужно отмывать икону от многовековых слоев краски, пыли и грязи. К тому же, эта работа не была моей основной работой, за которую деньги платят, нужно было все время думать и о том, как себя кормить.
Вообще, работа художника-реставратора похожа на операцию микрохирурга. Сначала необходим рентген, чтобы определить, что находится под верхним слоем. Потом кропотливая работа со скальпелем, шприцем, зажимом, ватными тампонами, растворителями - обычными рабочими инструментами реставраторов. По-другому до авторского слоя не добраться. Если рука дрогнет, то будет испорчен не просто исторический памятник - повредится основа иконы.
Больше квадратного сантиметра в день при всем старании трудно сделать. Уже при первом своем прикосновении к ней я ощутил нечто необычное,
легкую и теплую волну, исходящую от нее. Далее она изумляла меня все больше. И чем большую площадь иконы я открывал, тем чаще приходила мне в голову мысль, что изображение на иконе - живое. Но отследить его движения было невозможно, как невозможно отследить движение минутной стрелки на часах. Несколько раз я пробовал долго всматриваться в изображение, пытаясь уловить хоть какой-то слабый намек на движение, но тщетно. Оно было неподвижно. Но стоило мне на секунду отвернуться, как я замечал нечто иное в положении фигуры. Она, словно статист, спешила сменить свою затекшую позу, пока я не видел этого.
Мои отношения с иконой все более принимали мистический характер. Кроме зрительных галлюцинаций, меня по мере очищения иконы начали преследовать и слуховые. Находясь вблизи иконы, я все чаще слышал чьи-то голоса. То дребезжащий старческий голос начинал меня нравоучительно и высокопарно поучать притчами, то простуженный бас с тяжелой оттяжкой в хрип ведал мне о результатах своей неутешительной инспекции церковных уделов, то откуда-то вплетался еще и третий, торопливо и сбивчиво проглатывая слоги, который называл меня "Вашим Сиятельством" и дискантом ябедничал на окружающих.
Но самое тяжелое время у меня началось тогда, когда я до конца расчистил икону. Она оказалась воистину необыкновенной. На ней был изображен архистратиг Гавриил, покровитель древнего Киева. Он был изображен на иконе старцем, с лицом семнадцатилетнего юноши и бездонными, ясными глазами отрока. Он стоял на иконе в полный рост, сложив руки ладонями перед собою, и пристально вглядывался в дали перед иконой. Вернее, он не стоял, а парил над землею, как ему это и было положено по чину. Горизонт располагался на иконе чрезвычайно низко, открывая за старцем необъятное небо с легкими кудрявыми облаками, в которых едва заметно проступали бесчисленные лики ангелов войска Христова. Это была даже не икона, а рама, открывающая окно в мир горний. Взгляд Гавриила пронизывал душу рассматривающего икону насквозь. Человек, который видел эту икону хотя бы единыжды, уже никогда не мог забыть этого взгляда, потому что он был живой.
Но вечером, с наступлением сумерек, трещины на иконе непостижимым образом превращались в тонкую паутину, а лицо отрока трансформировалось постепенно сначала в лицо старческое, а потом и вовсе в демоническое, хотя и по-прежнему с правильными чертами. Вместо луноликих ангелов из угрожающе посеревших туч проглядывали лопоухие бесовские морды, которые тотчас начинали нахально ухмыляться и корчить разные рожи. Глаза демона из бездонно голубых также постепенно превращались в бесконечно пустые, в которых полыхало то, что древние люди называли Хаосом.
А знаете ли вы, дорогие мои слушатели, что такое Хаос? О, нет! это не беспорядок в квартире, городе или даже стране. Это не беспорядок в экономике или на железных дорогах. Это тот самый ужас, который снится вам иногда по ночам, когда вы проваливаетесь в бездонную пропасть с мыслью о том, что вас когда-то не станет на этом белом свете.
Такое же чувство возникало и у меня, когда я смотрел на икону вечером, когда свет дневного светила заканчивался, и земля освещалась только отраженным светом Луны. Но кто же не знает, насколько он коварен, этот лунный отраженный свет?
Мало кто из существ человеческих может выдержать то, что называется Хаосом. Простому человеку не надобно на него смотреть. Выдержать его, и то самое непродолжительное время, может только человек, долго искушавший свою силу духа крепостью.
Со временем мне стало казаться, что бесовские морды я вижу на иконе уже и днем, и при ясном солнечном свете. Я уже не рассматривал более икону, и не прикасался к ней с работой, но бесы издали продолжали строить мне свои кривые рожи. Тогда я занавесил икону плотным полотном, но они и из-под полотна продолжали глумливо блеять и отпускать мне свои гаденькие замечания. После этого я решился на совсем кардинальный шаг: я перенес икону в чулан, поместил ее там в старый шкаф, и закидал той ветошью, которая всегда имеет обыкновение водиться в чуланах.
Казалось, после переноса иконы в чулан, черти должны были бы угомониться, да не тут то было! Теперь они являли мне свои замурзанные сажей образины в каждом человеческом лице, и мне начало казаться, что и нет уже вокруг меня людей обыкновенных, а везде одни только черти да их безрогие, шаловливые и разгульные подружки.
Дело это закончилось тем, что я чуть не выпал с десятого этажа своей квартиры. Привлеченный моими криками, в мою квартиру ворвался мой сосед, Андрей Баулин, и обнаружил меня, стоящего на узком подоконнике открытого окна. Я размахивал руками, словно отгоняя невидимых птиц, и кричал: "Пошли прочь, проклятые! Вот я сейчас вас палкой!" Хорошо, что Андрей хоккейный вратарь, - даже с его реакцией он едва успел меня поймать.
После такого случая я уже не мог не обратиться к психиатру. Что я и сделал, наведавшись в нашу районную поликлинику. Там никаких психических отклонений у меня не нашли, но на всякий случай решили подстраховаться, и направили меня в клинику посолиднее. Так я попал к доктору Романцеву, которого в начале нашего разговора упоминал ваш друг, Валера Борисов. Но и доктор Романцев не обнаружил у меня никаких психических расстройств. Он долго думал, и придумал обратиться к вам, Александр Васильевич, поскольку он точно уверен, что это не его медицинское дело.
После завершения рассказа Холмский встал с дивана на ноги и упруго прошелся по комнате, разминая затекшие ноги.
- Что я могу сказать по этому поводу? - начал он говорить вслух. - Для начала вопрос первый: почему вы обратились ко мне, а не в милицию?
- Дело это какого-то непонятного свойства, - смущенно замявшись, отвечал гость. - Состава преступления, как такового, не видно, одни мои субъективные ощущения на грани помешательства. Как с этим соваться в милицию - засмеют! И потом - мне рекомендовали обратиться сразу к вам, Александр Васильевич.
- Ну, засмеют или не засмеют - это еще вопрос. Там тоже есть умные люди. Но если медицина твердо отказывается иметь с вами дело, а с милицией не хотите иметь дело вы, то тогда это дело мое. Кое-какие соображения у меня, естественно, возникли, но говорить о них преждевременно, надо бы осмотреть вашу икону и комнату, в которой вы занимаетесь реставрацией.
- Приезжайте, когда вам удобно! - с готовностью отозвался гость.
- Мне показалось, что оттягивать с этим делом не стоит, давайте завтра мы к вам и подъедем.
Холмский снова о чем-то задумался. Потом еще раз взглянул на посетителя, носом шумно втянул воздух и сказал, нахмурившись:
- Да! И вот еще что. Пора бы вам, Адам Адамович, заменить на своей старенькой "шестерке" бензобак, а то, не ровен час, недалеко и до греха.
- У меня, действительно, какие-то проблемы с машиной, - отвечал совершенно пораженный Адам Адамович. - Но откуда вы вообще знаете о моей "шестерке", я ведь приехал сюда на метро?
- Узнать в вас, Адам Адамович, водителя - дело нехитрое: ваш пиджак замят сзади характерными поперечными складками, какие образуются от ежедневного длительного сиденья в автомобильном кресле, таких складок от сиденья на простом стуле не бывает. С другой стороны - за время нашего разговора я изучил ваш характер - вы не из той породы людей, которые охотно едут на автомобиле из Подмосковья в Москву с ее бешеным движением.
- Все верно... Я доехал до метро "Тушино", оставил там машину на стоянке, и ...
- А насчет бензобака - от вас довольно заметно пахнет бензином, и это может означать только одно: бензином прочно пахнет в вашем салоне. Если были бы проблемы с карбюратором, то это не так чувствовалось бы, потому что тогда бензин выдувает набегающим потоком воздуха. В старых автомобилях это типичный случай, когда бензобак в конце концов ржавеет насквозь, и там появляются микроскопические дырочки, сквозь которые сочится бензин.
- Но как вы догадались, что у меня именно "шестерка"? Откуда вы могли узнать, что я из Красногорска? Ведь не на лбу же у меня это написано!
- На лбу у вас, конечно, не написано. Зато это напечатано крупными буквами в заголовке газеты, которая торчала из кармана вашего пальто. Я так понял "Красногорские вести", или "вестник" - мне был виден только сгиб газеты. Вряд ли коренной москвич стал бы интересоваться подобной прессой.
- А-а! Теперь понятно! А то я просто измаялся в догадках - ну как он, думаю, об этом догадался? Да, это действительно газета "Красногорские вести". Я взял ее в дорогу из-за кроссворда, чтобы скоротать время в метро. Кроме того, я принимаю в ней какое-то участие, являясь, как человек культурный, членом ее редколлегии...
- Ну, а об остальном мы с вами еще успеем поговорить. Не все сразу.
2. Загадки в квартире реставратора
- Ну, и что я говорил! - торжествующе сказал Адам Адамович, наблюдая, с каким пристальным вниманием Холмский изучает извлеченную из чулана икону.
- Да-а! - неопределенно протянул Холмский, и отложил в сторону свою любимую десятикратную лупу. - Икона впечатляет! Но вот чего я не пойму: икона, как вы говорите, древняя, ей уже почти тысяча лет, а дерево, на котором она написана - свежее! Возможно ли такое в принципе? Что это за загадка природы такая?
Адам Адамович в волнении заходил по комнате.
- Вы знаете, я и сам этого никак не пойму. Для меня это также сплошная мистика и непроницаемая тайна. Дереву в таком возрасте полагается быть другим. Не может семидесятилетний старик выглядеть, как юный подросток! Но я человек верующий, и объясняю это для себя чудотворностью иконы. А если имеет место чудо, то тогда все что угодно возможно.
- А я сторонник материалистического объяснения всех явлений, - твердо заявил Холмский. - По крайней мере, ни один из встретившихся мне феноменов не заставил меня изменить эту точку зрения. К чуду прибегают всегда, когда не могут объяснить некоторое явление имеющимся научным арсеналом. Но, как показывает опыт, рано или поздно все получает свое объяснение. Давайте же, все-таки, попробуем объяснить нашу загадку обычными методами. Какие здесь возможны варианты?
Первое: само дерево, из которого сделана икона, обладает этими уникальными свойствами. Но таковое науке неизвестно, поэтому оставим эту гипотезу за пределами наших рассуждений. Вероятность истинности этого смелого предположения пренебрежительно мала.
Второе: известны случаи нетленного хранения тел даже без бальзамирования; случаи эти объясняются, как правило, особым составом воздуха в пещерах, уникальным сочетанием его сухости и влажности. Но данная икона, насколько я понял, хранилась отнюдь не в идеальных условиях. Поэтому эта гипотеза также отпадает.
Из оставшихся разумных объяснений остаются еще два:
Первое - возможно ли на относительно свежем дереве написать так, чтобы это смотрелось как древняя живопись? - Холмский при этом вопросительно посмотрел на Адама Адамовича.
- Сделать так, чтобы смотрелось издали, конечно, возможно, - рассудительно отвечал Адам Адамович, - но анализ грунта, пробы последующих наслоений... - Адам Адамович извинительно развел при этом руками, - ... нет, это никак невозможно!
- Тогда у нас остается единственно возможный вариант, если, конечно, для объяснения нашего феномена мы не хотим привлечь чудо, - Холмский широко и обаятельно улыбнулся, - дерево иконы перед ее изготовлением было пропитано неким особым составом, который абсолютно предотвращает гниение. Доски были забальзамированы. Возможно ли это, Адам Адамович? Известно ли о таких вещах в ваших профессиональных кругах?
Адам Адамович неопределенно сдвинул плечами.
- Конечно, каждый изготовитель икон старается защитить своё произведение от тлена беспощадного времени, и предварительно пропитывает дерево разными составами. Но я могу с полной уверенностью сказать, что на сегодняшний день такого состава, который сохранял бы дерево иконы в первозданном виде, еще не придумали. По крайней мере, науке, как вы любите говорить, неизвестны такие факты. Но, я думаю, что теоретически это возможно, в отличие от варианта с породой нетленного дерева.
- Остановимся на этом предположении; по крайней мере, оно наиболее разумное из имеющихся попыток рационального объяснения этого феномена. Во время изучения иконы мне показалось, что она источает легкий, едва уловимый аромат. У меня прекрасное обоняние. - Холмский для пущей убедительности дотронулся пальцем до своего длинного, почти как у Гоголя, носа. - Этот факт должен подтверждать наше предположение о пропитке. Теперь следующее соображение. Я исследую икону вот уже два часа, но никаких галлюцинаций я пока не наблюдаю. С другой стороны, мне запомнилось, что вы, Адам Адамович, говорили о том, что видения ваши начинались обычно в сумерках, то есть днем все было нормально, а вечером картина была уже как бы совсем другой. Правильно ли я вас понял?
- Совершенно верно!
- Поскольку сумерки уже наступают, у меня есть предложение подождать еще пару часов. Посмотрим, чем дело закончится. А я между тем поизучаю вашу комнату - тире - мастерскую. Но, прежде всего, пора, наверное, уже и свет включить.
Холмский гулко прошелся по комнате и щелкнул включателем. Подошел к книжным полкам и с полчаса изучал их содержимое. Брал то одну книгу, то другую, то подолгу рассматривал в них что-то конкретное, то просто перебегал взглядом по корешкам. Скользнул взглядом по початой бутылке виски "Black Barrell" и иронично ухмыльнулся. Потом он обратил свое рассеянное внимание на стоящий на столе масляный светильник. Они совсем недавно вошли в моду и появились всюду в больших количествах. Светильник был выполнен в виде стоящей наизготовку серебряной кобры, а ее хвост был свернут в вертикальную спираль за расправленным капюшоном. На капюшоне сверху, в углублении, было налито масло.
- А скажите-ка, Адам Адамыч, давно ли у вас этот светильничек, и откуда он у вас? Любопытная вещица! Индия?
- Вьетнам. Он у меня уже с полгода. А откуда он появился? Погодите-ка, сейчас вспомню. Ах, да - вспомнил! Мне его Гарик подарил.
- Можно ли подробнее о Гарике? Я надеюсь, что не лезу в ваши личные дела слишком глубоко.
- Нет, нет, что вы! В данном случае я с большой охотой вам все расскажу. Гарик - это Игорь Моисеевич Борзухин, руководитель отделения реставрационной мастерской имени Грабаря. Мастерская специализируется именно на восстановлении и реставрации древних икон, и считается лучшей не только в России, но и, наверное, в мире. Я - сотрудник этой мастерской, я там работаю. Несмотря на то, что Гарик - не мой непосредственный руководитель, мы с ним, естественно, коллеги, и великолепно знаем друг друга.
- А по какому случаю был сделан подарок?
- Ко дню моего рождения. С объяснением, что это современная, модная вещь. И я, в принципе, подарком остался очень доволен. Это гораздо практичнее, чем свеча - не коптит, не нужно особо следить за выгоранием свечного сала, и потом, масло после разогревания испускает такой тонкий, благотворный аромат... Я частенько зажигаю этот светильник по вечерам.
- Я его, пожалуй, разожгу с вашего разрешения - хочется вкусить описываемые вами благотворные запахи. Однако, странный подарок! Странный своей, как бы это выразиться, своевременностью... Ведь широко известно, что именно масло обладает наилучшими возможностями для связывания и хранения летучих веществ. Еще один вопрос - знает ли Игорь Моисеевич о вашей необыкновенной иконе?
- Знает. Он единственный, пожалуй, и знает. Случайно узнал - я забыл прикрыть икону накидкой, когда он однажды пришел. А ему достаточно было бросить один быстрый взгляд, чтобы сразу все понять - он хороший специалист, и в материале.
- Он в курсе ваших проблем с иконой?
- Да. Мне пришлось отвечать на его вопросы о том, почему я ее держу у себя. Я рассказал о своих необычных ощущениях. Мы пришли к выводу, что в таком виде икону нельзя предъявлять общественности.
- Следующий, очень важный вопрос: светильник был вам подарен ДО появления у вас устойчивых галлюцинаций?
- Да, конечно. Светильник подарен мне с полгода назад, а глюки продолжаются примерно с месяц.
- Странно, - задумчиво сказал Холмский. - Адам Адамович! Я все забывал вас спросить: сколько может стоить такая живопись?
- Если я прав и верно датирую время ее появления, а также правильно идентифицирую ее создателя - то необыкновенно дорого. Известных мне икон Алимпия не сохранилось. Сколько стоит конкретно? Самое малое - в районе четырехсот-пятисот тысяч долларов. Но, скорее всего, и больше. Это вам не какой-нибудь Ван Гог! Ведь ей - тысяча лет.
- Та-ак! - значительно протянул Холмский. - Вот вам и возможный мотив преступления.
- Позвольте! Вы что же, думаете, что Гарик каким-то образом может быть причастен...
- Не только думаю, а уверен на все девяносто девять процентов!
- Да не-ет, - изумился Адам Адамович, - не может этого быть! Я давно знаю Гарика, это порядочнейший человек...
- Ну, почему же не может быть? Большие деньги многих сводят с ума. А здесь не просто большие деньги, здесь деньги очень большие.
- Но тогда ответьте мне, каким образом он собирается совершить свое, так сказать, преступление?
- А вот это нам и предстоит сейчас выяснить, дорогой Адам Адамович! Если вернуться к светильнику, то непонятно, почему он пять месяцев бездействовал... Дайте-ка я посмотрю повнимательнее на другие ваши осветительные и нагревательные приборы.
Холмский осмотрел обе имеющиеся в комнате настольные лампы, поискал подходящий стул, принес его под люстру, аккуратно закрыл его газеткой, и взобрался на него.
- Так, так! - довольно заурчал он. - А вот вам и еще одна загадка: в плафонах люстры некое маслянистое вещество. Снова масло. Что-то подозрительно много масла вокруг! Адам Адамыч! Давно вы смахивали пыль со своей люстры?
- Ох! Стыдно признаться - давненько! - смущенно крякнул Адам Адамович.
- С тех пор, как я остался один... прошло четыре года. Потом была Люся... Пару лет, не меньше!
- То-то я и вижу... - потянул носом Холмский. - От люстры исходит слабый запах, производимый этим разогретым маслом. Кажется... аромат сандалового дерева. Это, наверное, чтобы заглушить какой-то другой запах, менее слышимый, но более эффективный... Вы, случайно, не наливали зачем-то масло в плафоны, Адам Адамыч?
- Бог меня упаси! Нет, конечно! Мне бы и в голову такое никогда не пришло! А что там за масло?
- Что за масло мы выясним. Это вопрос времени, причем небольшого. Возьмем его пробу, и отправим на экспертизу Соколову. А еще лучше - пригласить эксперта сюда, чтобы он и икону сразу посмотрел, и подозрительный масляный светильник, выполненный с намеком в виде кобры, которая приготовилась ужалить. Я думаю, Соколов очень обрадуется возможности проучаствовать в этом деле. Все равно его нужно рано или поздно передавать в официальные руки.
Но пора бы мне уже взглянуть на икону. - Холмский подошел к иконе и несколько минут пристально вглядывался в нее. - Так, так! Действительно, изображение слегка меняется, как бы чуть-чуть плывет... И глаза у Гавриила изменились, стали более бесцветными... И трещинки на иконе больше похожи на сплетения паутины, чем на трещинки... Но, может быть, и нет, а все это только плоды разыгравшегося воображения... Валерий, - а как твои ощущения?
Борисов, до сей поры не вмешивающийся в диалоги Холмского с хозяином, также пристально всматривался в изображение на иконе.
- Согласен, что восприятие картины изменилось, - немедленно отозвался он. - Но никаких чертей я не вижу. Пожалуй, все стало ярче, контрастней. А на пустоши, над которой парит Гавриил, расцвели розы. По-моему, их раньше не было. Судя по всему, изготовитель, пытаясь предотвратить гниение и потемнение древесины, долго вымачивал дерево для изготовления иконы в специальном растворе, причем эта смесь оказалась, судя по многочисленным симптомам, сильнейшим галлюциногеном. Который, к тому же, действует на разных людей довольно индивидуально. Трудно сейчас сказать, случайным ли был подобный эффект или таковой и была задумка создателя иконы, которому было нужно, чтобы люди рядом с ней испытывали религиозный экстаз. В медицине известны такие вещества. Например, псилоцибин, сильнейший галлюциноген, содержится в некоторых грибах, мескалин - в кактусах. Это вещества органического происхождения. Из синтетических веществ наиболее сильным воздействием обладает ЛСД, и я не удивлюсь, если его следы обнаружатся экспертизой в масле светильника или в плафонах люстры.
- Постойте! - вдруг хлопнул себя ладонью по лбу Адам Адамович, словно убивая там комара. - Я ведь вспомнил еще одну интересную вещь. Когда Гарик узнал о моей истории с иконой, он зловеще предрек мне большие проблемы с ней, и советовал немедленно показать ее криминалистам.
- А после изучения криминалистами она неотвратимо оказалась бы в мастерской по реставрации икон, в подразделении Игоря Моисеевича Борзухина..., - подхватил его фразу Холмский.
- Да, правильно, как я раньше об этом сам не догадался! - охнул Адам Адамович.
- Но, тем не менее, сдавать криминалистам икону вы не стали, - отметил Холмский.
- Интуиция...
- Посчитаем, что интуиция, - согласился Холмский. - Говорят, у людей с художественным образом мышления она хорошо развита. А после этого он вам и подарил светильник.
- Да, верно! Так получилось, что светильник он подарил после этого. Чему я, кстати, несказанно удивился, потому что мы хоть и были хорошо знакомы, но подарков в день рождения друг другу не дарили.
- Что же! - громко сказал Холмский. - Настало время подвести нашему расследованию определенные итоги.
Он прошел в прихожую, к своему пальто, достал из правого кармана трубку и вскрытый пакет с табаком, и начал набивать трубку.
- Кстати! - вдруг спохватился он. - Вы-то, Адам Адамович, не против того, что я здесь закурю? А то я совсем забылся, что я не у себя дома...
- Сам я не курю, - отвечал Адам Адамович, - но еще мой отец считал, что время от времени в квартире нужно хорошенько подымить - моли меньше будет.
- Он широко улыбнулся. - И потом - этот благородный, приятный запах - нет, я не думаю, что мне будет неприятно...
- Ну, хорошо! - успокоился Холмский и разжег уже набитую трубку. - Что же у нас получается? - риторически спросил он сам себя, и выпустил в воздух ароматное облако дыма. - Все атрибуты готовящегося преступления налицо: есть мотив преступления, есть состав, есть предполагаемый преступник. До сих пор его действия были примерно ясны. Сначала он попытался завладеть иконой самым простым способом: попытался вас напугать тем, что дело может закончиться плохо. У него не получилось. Но он понял, что именно на вас галлюциногены оказывают особое влияние, и попытался его усилить. Но на что он надеялся? Здесь несколько вариантов.
Первый - доведенного видениями Адама Адамовича упрятывают в конце концов в психическую лечебницу. Этот вариант был близок к реализации. Тогда можно спокойно приходить и забирать драгоценную икону голыми руками.
Второй - доведенный бесовскими фантасмагориями до безумия, Адам Адамович падает со своего десятого этажа. И тогда икона также попадает к нему, как к ведущему специалисту по этому вопросу. И этот вариант был близок к исполнению. Только чудо в лице доблестного хоккейного вратаря и соседа Андрея Баулина нарушило неумолимый расчет.
Борисов и хозяин слушали Холмского с напряженным вниманием.
- А нельзя ли преступника арестовать прямо сейчас, если он так опасен?
- тревожно спросил Борисов. - Ведь у нас уже имеются неопровержимые улики...
- Ты имеешь в виду масляную лампу? - иронично спросил Холмский. - Я не думаю, что он такой круглый дурак, чтобы оставлять после себя подобные улики. Скорее всего, в лампе обычное масло, это просто отвлекающий маневр. А это единственная улика, которая прямо указывает на него. Мало того, даже если там неожиданно для меня что-то и обнаружится, то прижать его невозможно. Он скажет, что купил эту лампу на вьетнамском блошином рынке, чем она заправлена - понятия не имеет, а проверять не проверял. После такого заявления только и останется, что отпустить его с извинениями. Что же касается масла в плафонах люстры - так здесь тоже его не прижмешь. Он скажет, что знать ничего не знает: "Я не я и лошадь не моя!". И будет прав, потому что это надо еще доказать, чья здесь лошадь наследила. Нет, этого парня голыми руками не возьмешь!
С другой стороны, нет сомнения, что попытки завладеть столь вожделенным богатством со стороны подозреваемого будут продолжены. И здесь появляется главный вопрос: что делать?
От этого вопроса можно легко уйти, объявив Игорю Моисеевичу, что во время очередного приступа галлюцинаций икона была уничтожена. Как уничтожена? А так! Раз и навсегда! Сожжена, порублена в беспамятстве на куски и разбросана по разным округам Москвы, смыта разъедающей кислотой до левкаса или еще что-нибудь в таком же духе. Тогда преступник отстанет, но останется безнаказанным.
Можно и продолжить эту опасную игру. Но, даже не смотря на то, что нам многое известно в этой игре, - ее главная цель, ее предполагаемый исполнитель, - это будет не просто опасная игра, это будет смертельная игра. Потому что мы не можем точно предсказать, что может предпринять наш противник, и какой именно вариант своих действий он изберет. Адам Адамович - ваше мнение? Будете ли вы играть в эту опасную игру?
- Я, если честно сказать, просто не понимаю, как ее не вести, - отозвался внимательно слушавший Адам Адамович. - Если я объявлю об утрате иконы, а потом ее когда-нибудь выставлю, то это будет прямой обман, а для меня это неприемлемо. Нет, надо решать вопрос как-то по-другому.
- По другому, так по другому, - покладчиво согласился Холмский. - Но, как я говорил выше, тогда дело это опасное! Если мы всего не предусмотрим, не просчитаем и не упредим преступника, то он может нанести свой смертельный и коварный удар.
Какие есть варианты действий преступника, чтобы завладеть иконой?
Вариант первый - убить владельца иконы. (Адам Адамович при этих словах вздрогнул и охнул). - Но до этого, я думаю, дело не дойдет, - тут же успокоительно заметил Холмский. - Судя по всему, Игорь Моисеевич хоть и имеет преступные намерения, он не убийца, и вряд ли пойдет на этот крайний шаг. Хотя, говоря "вряд ли", я, все-таки, имею в виду, что вероятность этого не нулевая, а даже самая микроскопическая вероятность подобного поворота событий должна нас тревожить. Ясно, что если он задумает убийство, то будет делать его не сам, а кого-нибудь наймет, что еще больше усложняет нашу задачу, потому что непонятно, за кем нужно следить.
Вариант второй, более вероятный - он попытается икону выкрасть; здесь, в свою очередь, имеется несколько способов, как это сделать, и самый простой из них - изготовление слепков ключей ко входной двери. Если это верно, то слепки давно уже у него, и я советовал бы побыстрее сменить замки.
Вариант третий - грабеж обыкновенный. Способов здесь много, но самый распространенный следующий: наемные молодчики проникают в квартиру обманным путем, маскируясь под представителей определенных государственных органов, милиции или жековских служб, а далее следует нейтрализация хозяина, отбор и вынос сокровищ.
- Я вообще не понимаю, в чем тут проблема! - перебил методические рассуждения Холмского Борисов. - Почему Адам Адамович не может прямо завтра предъявить ее общественности? После такого действия икону поместят в государственное хранилище или музей, и из квартиры Адама Адамовича исчезнет сам объект напряженности. Ведь икона, кажется, расчищена?
- Но я уже говорил, - горячо заговорил Адам Адамович, - что ее нельзя предъявлять в таком виде, пока она не будет досконально и всесторонне изучена, пока не будет выявлен источник негативного влияния на психику окружающих людей. Ведь она может оказаться попросту опасной! Кроме того, мне нужно еще небольшое время, чтобы довести ее до выставочного состояния.
- Так тогда нужно сделать так: объявить о ней широкой общественности, продемонстрировать ее мельком, а затем отдать ее в криминалистическую лабораторию для изучения, - не сдавался Борисов. - Таким образом, оба желаемых зайца будут убиты, зажарены, и поданы на обед в лучшем виде.
- Это хороший вариант, - удовлетворенно заметил Холмский. - Но он равносилен уходу со сцены в самом разгаре пьесы. Изъяв икону из квартиры, и упрятав ее за железные милицейские решетки, мы прекращаем игру, и преступник останется на свободе.
- А, может быть, оно было бы и к лучшему, - заметил Борисов. - Зачем провоцировать, заставлять человека совершать преступление, делать из него уголовника и затем после этого сажать его в тюрьму, если ничего этого можно и не делать? Может быть, он сам вовремя одумается и никогда больше не будет помышлять о преступном? У меня у самого иногда страсти достигают такого предела, что хочется совершить нечто вне закона. Иногда появляется прямо таки жгучее желание кого-нибудь убить. Но проходит время, нервы успокаиваются, и я снова становлюсь нормальным человеком. По уголовной статистике более половины преступлений происходит по косвенной вине жертв, из-за неправильного поведения будущей жертвы. Зачем, например, молоденькой привлекательной девушке возвращаться домой самым темным переулком, будучи одетой в вызывающе короткую и обтягивающую одежду, без надежных и верных спутников? Ведь мы живем не на благодушных Багамах, а в душной без блага России, нужно делать поправку на нашу российскую действительность.
- Несмотря на каламбурный альтруизм и пламенное человеколюбие в речи Валерия Александровича, я твердо остаюсь при своем мнении, - холодно произнес Холмский, - которое прописано еще в Новом Завете: помышляющий о грехе уже грешен. Сажать за помыслы еще не принято, но и не наше это дело отпускать ему авансом его провинности, для этого существуют суд и церковь. Если человек так крепко помышляет о преступлении, что ни во что ставит жизнь другого человека, в данном случае Адама Адамовича Никольского, то он преступник, и должен быть наказан. Но, воля ваша! В конце концов вы, Адам Адамович, истец по этому делу, вам и решать.
- Вы знаете, - интеллигентно сказал Адам Адамович, - мне все время кажется, что икона здесь, возможно, и не при чем. Но, с другой стороны, мне бы хотелось разобраться в этом деле, а без иконы мы нарушим чистоту и обстановку эксперимента.
- Великолепно сказано! - подхватил Холмский. - Правда, факты пока убеждают меня в том, что дело вертится вокруг иконы. И фактов этих достаточно, чтобы обеспокоиться. Тем более, что вопрос усугубляется еще и временным фактором: икона практически расчищена, и наступает пора предъявлять ее публике - поэтому у Гарика мало времени для осуществления своих планов, он должен действовать решительно. Следовательно, должны действовать решительно и мы сами. У меня есть такое предложение: сейчас же связаться с Соколовым и объяснить ему ситуацию. Игорю Моисеевичу объявить о том, что Адам Адамович отбывает на два недели в санаторий, подлечить свои расшалившиеся нервишки; это будет выглядеть естественно в свете его обращений к психиатру. А на эти две недели в квартире Адама Адамовича оставить засаду. Посмотрим, поймается ли в наши сети рыбка?
- Да, и еще кое-что! Смените-ка вы, все-таки, Адама Адамович, замок на своей входной двери, - добавил он после некоторого молчания. - Засада засадой, но она не будет вечной. Поэтому, для вашего же спокойствия...
3. Новые действующие лица
Все было сделано, как и задумывалось. Адама Адамовича отправили на две недели в подмосковный санаторий "Лесное озеро " на Истринское водохранилище, подлечиться, а на его квартире оставили засаду из соколовских ребят.
Сразу после этого, уже в понедельник, в квартиру прибыл эксперт для обследования иконы и масел светильника и люстры. Необходимую лабораторию он привез в чемоданчике, а компактный компьютер, также взятый им с собой, должен был помочь ему составить быстрое резюме проведенных анализов.
С каждым препаратом эксперт возился обстоятельно, часа по два. Брал пробы, смешивал с контрольными препаратами, записывал результаты в компьютер. К концу рабочего дня он объявил результаты своих исследований. Они оказались не столь очевидны, как это ожидалось. Ни в одном из масел никаких галлюциногенов обнаружено не было. Первое, масло из светильника, содержало ароматный экзотический экстракт из цветов дикой тайваньской магнолии, который после длительного воздействия мог давать тяжесть в голову, но никак не мог вызвать галлюцинаций. Второе оказалось сильно разбавленным маслом сандалового дерева, и также было абсолютно безопасным. А вот в иконе! В иконе, как и предполагалось, был обнаружен странный растительный препарат, аналогичный псилоцибину. Неизвестного происхождения, но гораздо мощнее и эффективнее. Эксперт сделал предположение, что подобный препарат мог быть получен из исчезнувших к настоящему времени разновидностей южного мухомора.
- Удивительно, как это может быть, - рассказывал впоследствии эксперт Холмскому и Борисову, - но этот препарат, точный состав которого еще предстоит выяснить, за прошедшие сотни лет сохранил какие-то остатки своих былых качеств, воздействующих на сознание. Как и любая творческая личность, Адам Адамович обладает очень чувствительным и чутким воображением. Я, конечно, не психолог, а всего лишь скромный технический эксперт, но я, все-таки, врач, и думаю, что бесовские морды у Адама Адамыча возникали потому, что в его подсознании было чувство вины за то, что он сокрыл икону.
- То есть бесы - это виртуальная материализация этой вины? - уточнил Холмский.
- Да, именно так, - отвечал специалист. - Есть интересный эффект, связанный с психологией человека, так называемый "синдром ясности". Именно он "виноват" в наличии у нас художественного мышления. В любом непонятном нагромождении линий или цветных пятен наше сознание пытается увидеть нечто знакомое как цельный образ. Наверное, это было нужно человеку в первобытном мире, чтобы быстро распознавать таящуюся в ветвях опасность или предмет охоты. Вспомните себя в детстве - если долго всматриваться в обои - тоже начинало мерещиться, что попало, особенно ночью, при появлении теней. Аналогично напряженное всматривание в изображение, впечатляющей силы сам образ на иконе и чувство вины за утаиваемый шедевр могли вызвать у Адама Адамовича те мрачные трансформации, о которых он рассказывал. А у другого человека все это сочетание вызовет совершенно другие образы.
- И он может увидеть, например, розы, расцветающие на пустоши? - спросил Холмский, и блеснул лукавым взглядом на Борисова. Тот снисходительно сдвинул плечами - дескать, что было - то было, что уж тут поделаешь.
- Но я должен сразу добавить, - продолжил эксперт, - что препарат донес до нас через толщу времени только небольшую часть своих былых возможностей, и никак не мог вызвать тех вечерних метаморфоз в сознании Адама Адамовича, которые с ним происходили, даже при длительном воздействии. Он мог только слегка усилить то, что выдавало сознанию художественное мышление живописца, не более.
- Вот как! - протянул Холмский. - Жаль. А то на этом месте можно было бы поставить точку, и больше не беспокоиться о здоровье Адама Адамовича. Но мы, все-таки, подождем результатов двухнедельного сидения в засаде.
А результаты эти не замедлили появиться.
Уже в среду, под вечер, когда ребята, отсиживающие в засаде, как обычно жевали свои пончики с кефиром (увы! - даже пива было нельзя) и приглушенно смотрели в дальней комнате встречу на кубок УЕФА по футболу, в квартиру позвонили. Сыщики вскочили, подошли поближе к двери и насторожились ждать.
Сначала этот некто долго и настырно звонил, что обозначало в нем человека крепко выпившего. Потом он начал гулко тарабанить в дверь кулаком, назывался Аликом Журавлевым, и требовал его тотчас впустить. Шум становился все сильнее, крики все громче, пока на лестничную площадку не вышли соседи. Уже известный читателю спортсмен Андрей Баулин в который раз выручил Адама Адамовича и без долгих разговоров спустил смутьяна и возмутителя спокойствия вниз по лестнице. Тот после долгих стенаний и оханий убрался восвояси.
Сыщики между тем запросили в центральной сведения о гражданине Журавлеве, и вот здесь выяснились прелюбопытные обстоятельства. Дело оказалось в том, что сей пресловутый гражданин, именуемый Альбертом Журавлевым, великолепно известен правоохранительным органам, причем не в самом выгодном свете.
45-летний москвич Альберт Журавлев зарабатывал себе на жизнь тем, что писал иконы. Сначала художник работал по заказу храмов и монастырей, но потом спился и продавал образа по дешевке или вообще обменивал на бутылку у прохожих на улице. Как настоящий творец, Журавлев восхищался работами своих предшественников. Он мог часами просто любоваться старинными иконами. Именно это пристрастие и привело иконописца на криминальную стезю. Похищение старинных икон стало своеобразным хобби преступника, из-за которого он уже дважды отправлялся в тюрьму.
Впервые Журавлев сел еще в 1981 году - за кражу иконы у престарелой москвички. Но вскоре осужденный бежал из колонии, и долгие годы скрывался, пока его не арестовали по обвинению еще в одном преступлении. В 1992 году богомаз вновь украл икону и в придачу жестоко избил ее владелицу. Семь лет за решеткой ничему не научили вора, и осенью прошлого года он взял на душу еще более тяжелый грех.
Журавлев убил свою давнюю приятельницу, пенсионерку, с которой, по его же словам, он был знаком более 30 лет. Они жили по соседству и часто вместе выпивали. Женщина была очень набожной и хранила в доме иконы, несколько из которых написал и подарил ей сам Журавлев. Художник давно с любовью поглядывал на образ Иверской Божьей Матери работы неизвестного мастера XVIII-XIX веков. Реликвия, по словам хозяйки, стоила несколько тысяч долларов.
На следующее утро он испугался ареста, поехал на вернисаж в Измайлово и продал икону за тысячу рублей. Избавившись от улики, душегуб уехал в Вязьму и с тех пор о нем больше не слышали. Убийце грозит очередные 13 лет лишения свободы.
Несколько дней спустя в квартире Адама Адамовича был еще один странный посетитель. Этот приходил дважды - в субботу и воскресенье. Высокий молодой человек, судя по одежде, студент. Первый раз он позвонил в квартиру, постоял, и попробовал открыть дверь своим ключом, что у него, естественно, не вышло, поскольку замок по просьбе Холмского был заменен несколько дней назад. Далее он воровато исследовал места крепления входной двери к косяку, осторожно плечом попробовал крепость дверного полотна, и ушел, потому что по лестнице в это время шел кто-то из жильцов.
Скучающие сыщики давно исследовали все имеющиеся в квартире фотографии, и легко узнали в молодом человеке племянника Адама Адамовича, некоего Олега Парфенова. Каковой обучается на втором курсе художественного училища им. Сурикова.
Второй раз он пришел с крепкой синей сумкой из холщевого пластика. Снова позвонил и, не дождавшись ответа, полез было в сумку. Неизвестно что он собирался вынуть оттуда и что делал бы дальше, но его снова спугнули. Больше он не появлялся.
Племянник, скорее всего, знал об иконе. Если не все, то многое. Он не знал, что дядя в отъезде, но в день перед первым посещением племянника кто-то несколько раз звонил по телефону. Трубку, естественно, не брали. Зачем он приходил, и что пытался сделать во второй раз - покрыто, как любят излагать свои строки писатели с цветистым слогом, мраком неизвестности.
Больше никаких чрезвычайных происшествий за указанные две недели не происходило.
Борисов, услышав эти истории, расхохотался:
- Как это все похоже на настоящую, живую жизнь! Рыбак закидывает удочку с крючком на сома, а вместо него вытаскивает селедку и кильку.
Холмский был обескуражен. Он напоминал гончую, потерявшую след.
- Что-то здесь не так, - бормотал он сам себе после того, когда окончательно стало ясно, что две недели закончились. - Капкан с приманкой был устроен очень хорошо, повадки зверя мы изучили - но где его следы на заснеженной тропинке к водопою? Где обломанные ветви и клочки шерсти на колючих кустах? Шерсть есть, но совсем не того животного, которого мы пытались обложить. Почему мы не слышали его далекого шумного дыхания? Нет, что-то здесь явно не так. Или Игорь Моисеевич чрезвычайно чуток и осторожен и что-то заподозрил, или я в нем крепко ошибся, и опасности надо ждать совсем с другой стороны. Так иногда бывает, когда на перекрестке профессиональный "нюхач" Тоби берет ошибочный след от повозки с креозотом и приводит сыщика совсем в другое место. Придется снова вернуться на перекресток и начать плясать оттуда.
После некоторых размышлений Холмский собрал у себя "консилиум", куда он пригласил и отдохнувшего на истринских водах Адама Адамовича.
- Вот это другое дело, Адам Адамович! - приветливо встретил Никольского Холмский. - Бензином от вас больше не пахнет, следовательно, бензобак вы уже заменили. А добирались вы сегодня ко мне на такси.
- А вот на этот раз вы ошиблись! - смеясь, отвечал Адам Адамович. - Ничего я не успел заменить. Просто зимой я не езжу - уже поставил свою машину на прикол. Вы обо мне гораздо лучшего мнения, чем я есть на самом деле. А я ленив. Но откуда вы, кстати, узнали, что я ехал на такси, а не на метро?
- Вид у вас цветущий, Адам Адамович. Человек, проехавший на метро сорок минут, выглядит несколько по-другому, - тоже улыбаясь, отвечал Холмский. - Но что же вы, Адам Адамович, не рассказали нам о вашем племяннике? Что он вообще за птица?
- Вы не просили - вот я и не рассказывал, - оправдывался художник. - Не рассказывать же мне обо всех родственниках! Я старался рассказывать только о том, что имело непосредственное отношение к делу. Что же касается Олежки, то он, действительно, заходит ко мне иногда. Я горжусь тем, что именно я приобщил его к миру искусства и пытаюсь направить его на профессиональном пути. Вас, наверное, интересует, знает ли он об иконе? Знает, но без подробностей. Он не в курсе моих проблем с этим...м... объектом. Икону он видел всего несколько раз, мельком, и вряд ли догадывается о ее истинной стоимости. Подобным, как он говорит, старьем, он не интересуется, его конек - абстрактная живопись начала века. Хотя, конечно, из общих соображений ясно, что чем древнее икона, тем она дороже. Но о ее возрасте он так же не имел никакого представления.
- То есть можно предварительно считать, что ваш племянник после нескольких безответных звонков по телефону просто обеспокоился здоровьем своего дяди? - утвердительно спросил Холмский.
- Внешне все выглядит именно так, если не считать его подозрительной возни перед моей дверью во второй его приход. Но, с другой стороны, предполагать, что он собирался взломать дверь во время моего отсутствия - это абсурд. Он воспитанный и благородный мальчик...
- Тем не менее, рядом с племянником мы, все-таки, оставляем небольшой знак вопроса. Теперь о Журавлеве. Что это за тип? Почему он приходил к вам?
- Александр Васильевич! При вашей проницательности вы задаете мне вопросы, которые можно бы было и не задавать. Что это за тип - ясно из характеристики, полученной из главного управления. Это опустившийся реставратор. При наших зарплатах мудрено не опуститься. Тем же, кто удержался от подобного греха на краю пропасти, то есть таким, как я - нужно бронзовый памятник ставить на родине героя. Почему он приходил ко мне - знать не знаю, ведать не ведаю! Наверное, искал у меня какой-то помощи. Естественно, мы знакомы, знакомы как коллеги по работе в очень узкой области, где все друг дружку знают. Но в моей квартире он в последний раз был лет семь-восемь назад, в очередной перерыв между своими отсидками, это точно. Иконой я тогда еще не занимался, она пылилась у меня в запасниках на даче, и о ней не знал никто. И, наконец, о той иконе Иверской Божьей Матери, из-за которой он убил соседку. Судя по общему описанию иконы и примерному ее датированию - красная цена этому образу не больше 300 долларов, и он должен был это хорошо знать. Так что убивать человека из-за нее явно не следовало.
- Все сказанное мне понятно, - улыбнулся своей обаятельной улыбкой Холмский, - Я все могу понять, а чего не пойму, до того догадаюсь. Но мне, как математику, непонятны все эти милые случайности и совпадения. Теория вероятностей - это очень строгая математическая дама, которая устанавливает твердые законы в зыбком мире случайных событий. И она, эта дама, утверждает, что если монета падает решкой три раза подряд, то это очень подозрительно, а если она падает решкой десять раз кряду - то этого не может быть, там какой-то подвох.
Холмский замолчал, о чем-то задумавшись, потом вдруг вспомнил.
- Кстати, Адам Адамович! Забыл вас спросить сразу. А вопрос необыкновенно важный, гораздо важнее всего того, что мы только что обсуждали: что с вашими галлюцинациями? Вы ведь хорошо отдохнули.
- С ними очень интересная штука. Когда я был в пансионате, видения исчезли совсем. И чувствовал я себя прекрасно. Свежий воздух и хорошее трехразовое питание давали себя знать. Но как только я вернулся в свою квартиру - в первый же вечер все началось заново, черт побери!
- Ага! А вот это интересно! - оживился Холмский. - Получается, что ваше воображение по-прежнему разыгрывается только в вашей квартире и только вечером. Интересно! Квартира обследована сыщиками и мною лично очень тщательно. То есть, в квартире нет ничего, кроме иконы, что бы могло болезненно возбудить воображение. Но икона, по утверждению авторитетного эксперта, не способна вызывать сильные галлюцинации. И, тем не менее, это произошло. Следовательно, либо мы чего-то не заметили, либо имеет место некий регулярный внешний фактор. Остановимся на втором предположении. Интересующее нас вещество могло попасть в ваш организм двумя путями: посредством вдыхания его паров или непосредственно, с пищей. С парами мы долго разбирались, проверили даже тканевые абажуры настольных ламп, и на данный момент они, пары, вроде бы не при чем. Расскажите нам, Адам Адамович, о втором - как вы питаетесь? Я на ваших книжных полочках видел "Книгу о вкусной и здоровой пище".
- Да что вы! Книга мне досталась по наследству, от моей маменьки. Я ею пользуюсь исключительно как художник, получая эстетическое наслаждение от разглядывания помещенных там иллюстраций. А так - я уже давно перешел на двухразовое питание: обедом, как правило, мне некогда заниматься, поэтому я стараюсь неплохо завтракать и плотно ужинать. Что именно? Ну, естественно, я пытаюсь как-то разнообразить свою пищу. На завтрак - обязательно кефир, затем яичница с ветчиной или беконом, или просто бутерброды с колбасой или сыром, в зависимости от настроения. На ужин кое-что поплотнее - жареная картошка с котлетами, пельмени, мясное рагу. И йогурт с чаем или кофе на полдник, с творожным сырком, это обязательно.
- А где вы покупаете продукты для своего потрясающе разнообразного питания?
Адам Адамович не заметил сквозившей в словах Холмского иронии.
- Странный вопрос! Черт его знает, где. Где придется, там и покупаю. Но, как правило, в небольшом магазинчике "Стим", это ближайшая ко мне торговая точка.
- Стим? На Речной? Это интересно. Это мне что-то напоминает. Насчет ближайшей точки - все верно, я полностью согласен. Все покупают свои продукты в основном в ближайшем магазине, такова психология человека. Даже если там продукты не самые дешевые. То лень, то некогда, то по привычке. Стало быть, "Стим"? - Холмский вопросительно посмотрел на Адама Адамовича, ожидая от него подробностей.
Адам Адамович понял вопрос и продолжал:
- Да, "Стим". Практически каждый день я покупаю себе продукты там. Как постоянного покупателя меня там хорошо знают, и время от времени делают мне поблажки - то отпустят продукты в долг, если я забуду деньги, со мной бывает, то оставят лично мне йогурт, если он у них заканчивается. С тамошним продавцом, Максом, мы, можно сказать, вообще скорешились. Иногда подолгу говорим о жизни, обмениваемся музыкой - раньше пластинками, теперь компакт-дисками.
- И что за музыкой вы обмениваетесь?
- Мы оба поклонники гигантов прошлого: Led Zeppelin, Pink Floyd, Doors. Только у них был тот великолепный сплав составляющих - мелодии, текстов, жизненной философии, который делал их произведения гениальными. Сейчас нет таких великих групп, все мелочевка, под которую даже танцевать не получится - разве что физзарядкой или аэробикой заниматься. Разве можно под эту музыку в_е_с_т_и женщину в танце?
- Резюмируя наш разговор, я предлагаю сделать следующее. Завтра вы, Адам Адамович, как обычно закупите продукты в этом самом "Стиме", но ничего не трогайте. Для еды мы вам закупим продукты в другом месте. А продукты из "Стима" пусть проверит наш эксперт.
- Вы подозреваете Макса? Но почему? У него нет никаких мотивов травить меня какой-то дрянью. Безобиднейший человек. Мы так славно разговариваем с ним о хомячках и морских свинках...
- Я с вами соглашусь с одной небольшой добавкой - у него нет никаких в_и_д_и_м_ы_х причин это делать. Но, как известно еще из школьного курса физики, над водой торчит только десятая часть айсберга, остальное скрыто под темными водами неизвестности. Поэтому мы его все-таки проверим, на всякий случай. Люди многое делают безо всяких видимых внешних причин, а иногда даже и безо всяких внутренних. Иногда они сами не могут объяснить, почему они так делают. Причем, что интересно, чаще всего так поступают именно люди безобиднейшие.
4. Смертельная игра
На следующий вечер Холмский поинтересовался по телефону у криминального эксперта Васильева результатами обследования продуктов, закупленных в небольшом магазинчике "Стим".
- Так, "Стим"! Сейчас посмотрю... прошу прощения... Все чисто. Никаких следов того, что мы могли бы там подозревать! Ни-че-го!
- Жаль! - искренне огорчился Холмский. - Жаль. Все бы могло уже достойно закончиться. А так придется еще покопаться некоторое время. А время у нас дорогое, от него, может быть, зависит конкретная жизнь. Владислав Петрович! У меня к вам еще одна просьба: можно вас попросить исследовать таблетки от комаров типа "Фумитокса", если таковые, паче чаяния, найдутся в квартире Адама Адамовича? Ничего конкретного, просто хочу отсечь одну из возможных версий. Заранее бесконечно благодарен.
Холмский положил телефонную трубку и глубоко задумался.
- А при чем здесь "Фумитокс"? - спросил Борисов.
- Скорее всего, не при чем. Это я уж так, от отчаяния, перебираю любые возможные способы проникновения газообразных отравляющих веществ в комнату Адама Адамовича. Все осветительные приборы мы исследовали должным образом, на вентиляционные ходы от соседей поставили дымовые ловушки - вроде, больше неоткуда взяться... Ну и надо проверять версию с инородными пищевыми добавками...
Холмский снова решительно направился к телефону.
- Адам Адамович, добрый вечер! У меня к вам вопрос: не интересовался ли когда-нибудь наш добрый Макс вашим самочувствием? Нет, не интересовался? Но вы не можете сказать об этом уверенно... Понятно... Ну, наверное, в ваших разговорах вы обо всем говорили... Ладно, спасибо. Что, что? Ах, вот как? Правда, это совсем не меняет дело, но, все же, расставляет точки над определенными неясными моментами... До свиданья.
Холмский в замешательстве долго устраивал на место телефонную трубку, потому что смотрел куда-то в сторону, на пламя камина.
- Прояснилась, наконец, ситуация с маслом в плафонах люстры... Адам Адамыч долго вспоминал, откуда бы оно могло взяться, и решил позвонить своей бывшей пассии, некой Люсе. Которая великолепно все сразу и вспомнила. Это она налила масло в последнюю новогоднюю ночь, два года назад, дабы скрасить их наполненный грустью совместный вечер. Она пыталась создать необычную и праздничную атмосферу, но у нее все равно ничего не получилось: вскоре они с Адамычем разбежались. Вот такая романтическая петрушка вышла с люстрой!
- Боже Мой! Кто бы мог подумать! - отозвался слушавший его Борисов. - Мы тут головы ломаем, на уши встали, всё думаем - что бы это такое могло быть? А оно вон оно как!
- Да, занятно получилось, но, к сожалению, это уже на ход дела не влияет. Поэтому проанализируем сложившуюся ситуацию еще раз. Что же мы имеем на данный момент? А на данный момент мы имеем полный афронт по всем фронтам. Мы имеем четверых подозреваемых и ни одной крепкой версии.
На первом месте у нас Игорь Моисеевич Борзухин, наиболее правдоподобный подозреваемый. Он единственный знает истинную цену иконе, у него есть возможности реализовать то потенциальное богатство, которое она заключает, у него были возможности устроить это нечто, которое мы до сих пор не можем обнаружить. И, я боюсь, что он еще не сказал своего последнего слова.
Вторым нашим нумером выступает Альберт Журавлев. Профессия, знания, образ жизни, попытки проникновения в квартиру - все указывает на его возможные преступные намерения. Казалось бы, никак невозможно объяснить причастность Журавлева к фантасмагориям Адама Адамовича. Да, лично он вряд ли мог устроить все неким подобным образом. Но если сделать простое предположение, что у него могут быть помощники, то картина начинает играть совсем другими красками. С другой стороны, возможно переплетение первых двух вариантов, при котором Журавлев окажется орудием в руках Игоря Моисеевича.
Нашу фирменную футболку с цифрой три носит загадочный племянник Олежка. Также имеет отношение к живописи, знает об иконе, мог все устроить, ломился в квартиру. Кто его знает? Молодые люди в наше время так порой шустры и беспринципны!
И, наконец, некий тихий Макс. Простой, безобиднейший человек. Интересуется музыкой Pink Floyd и морскими свинками. Странное соседство, не правда ли? Есть в нем что-то от альбома "Animals", в котором поется, что все люди - свиньи. Услужливо оставляет йогурт нашему герою. Об иконе ведать не ведает. Анализы закупленных продуктов подтверждают его невиновность. Но все же, но все же, что-то заставляет меня и его оставить в списке подозреваемых. Какая темная и страшная страсть человеческая направляет его действия, если это окажется он, пока неясно. Надо узнать все, что известно об этом Максе - школьные характеристики, приводы в милицию, заметки в классных стенгазетах, расспросить соседей и сотрудников по работе - все может пригодиться. Сеть, раскинутая на него, должна быть как можно шире. Пусть мы нагребем при этом кучу мусора - главное, не упустить драгоценных жемчужин проявлений его истинной души.
*
Следующий день начался, как обычно. Холмский после завтрака погрузился в решение математических проблем, которым он по обыкновению отдавал первую половину дня, считая ее более продуктивной. Борисов по случаю субботы валялся на диване и дочитывал модный роман Патрика Зюскинда "Парфюмер".
Уединенные занятия наших героев были прерваны часов в десять телефонным звонком. Звонил эксперт Васильев. Он сообщил, что таблетки "Фумитокс" в квартире Адама Адамовича были обнаружены, сегодня с самого утра он провел их тщательный анализ, и окончательно выяснил, что в таблетках ничего подозрительного нет. Обычный репеллент. Правда, абсолютно не пригодный для выполнения своих функций по причине давно устаревшего срока годности.
- Спасибо, Владислав Петрович, за оперативность. Необыкновенная четкость и исполнительность, - благодарил его Холмский. - Очень своевременные результаты. По крайней мере, этот вариант можно сразу вычеркнуть из числа возможных.
К обеду дня через Соколова стало известно, что за пьяный дебош на Курском вокзале столицы вчера вечером задержан Журавлев. Он уже собирался уехать к знакомой подруге в Вязьму, но не поделил в станционном буфете столик, ввязался в драку, и был задержан бдительными стражами порядка. В отделении милиции исполнительный сержант Антошкин опознал его как личность, находящуюся в розыске, и задержал, после чего вскоре Журавлев был препровожден в более солидное Бутырское заведение.
Тем же вечером на допросе помянутый Альберт Журавлев был испрошен насчет своего поведения у квартиры Никольского. Журавлев показал, что, действительно, он пытался перед своим убытием из столицы зайти в гости к Адаму Адамовичу, повидать его напоследок, но никто ему не открывал, а потом грубые соседи просто выкинули его с лестничной площадки. Никаких других целей и намерений у него к Никольскому не было.
- Это было сразу понятно, - комментировал информацию Холмский. - А что он еще мог сказать в милиции? Что он пришел грабить Адамыча? Скорее всего то, что он говорит, и есть правда, но даже если это и не так, то мы этого никак не сможем проверить.
Зато поближе к вечеру стало известно, что Максим Пельтюхаев, он же добрый и славный Макс, во время очередной закупки продуктов интересовался здоровьем Адама Адамовича. Судя по всему, он делал это и раньше, просто Адам Адамович не обращал на это внимания: ну, спросил его человек "как живешь-можешь?" - что в этом может быть подозрительного?
Но теперь, в свете некоторых предположений, Адам Адамович внимательно слушал все, сказанное Максом, и на вопрос о своем здоровье стал ему жаловаться - дескать, плохое здоровьишко стало, ни к черту; возможно, уже года берут свое; а в последнее время - так вообще чёрти-чего стало твориться: стали чудиться какие-то потусторонние голоса, морды. Надо бы к психиатру наведаться, да боязно - а ну как в психушку упрячут?
Макс слушал с большим сочувствием. Рассказал, что и у него недавно было нечто подобное. Порекомендовал пить на ночь травку зверобоя, сказал, что ему помогло, очень-но успокаивает.
Это была не Бог весть какая новость, но все же новость в интересном направлении. Буксовавшая машина следствия наконец-то сдвинулась с места и медленно покатила куда-то вперед.
Зато результаты изысков по школьным архивам почти ничего не дали, это была пустая карта в колоде. Никто из учителей не помнил Максима Пельтюхаева как яркую, колоритную личность. Правда, бывшая биологиня Анетта Павловна Цветкова, которая теперь уже была на пенсии, сказала, что помнит этого мальчика, который нравился ей прилежанием и терпением на ее уроках. "Он мог часами возиться с петуниями или геранью", - рассказывала она. - "А как мило он ухаживал за больным барсучком!" Она оказалась единственной, кто его вспомнил.
Но самые интересные результаты появились только под вечер. Из-за них многострадальному эксперту Васильеву снова пришлось на пару часов задержаться в квартире Адама Адамовича. Но он задержался не зря: результаты анализа закупленных в "Стиме" продуктов показали наличие в йогурте экстракта из известного в узких кругах наркоманов корня могильника, содержащего сильный галлюциноген гармин. При тщательном исследовании выяснилось, что твердый картон йогурта в месте верхней склейки упаковки был проколот острой иглой и снова проклеен - операция была проделана столь аккуратно, что ее следы удалось обнаружить только потому, что их специально искали.
Далее последовал немедленный обыск в "Стиме", в процессе которого в раздевалке, среди личных вещей Макса, был найден шприц с остатками раствора внутри. Подозреваемый был арестован на месте. Сопротивления при аресте он не оказывал. После этого был произведен обыск квартиры гражданина Пельтюхаева. Последний проживал с матерью в двухкомнатной квартире по улице Октябрьской. В комнате подозреваемого был обнаружен пакетик с экстрактом уже известного вещества и еще много, много другого, не менее интересного - горшочки с геранью и другими комнатными растениями на подоконнике и на полках, хомячки и морские свинки в коробках во всех углах и, самое главное - журналы с записями о произведенных опытах. Я вот пишу об этом, а сам думаю: стоит ли рассказывать об этом читателю? Будет ли ему это интересно так же, как мне или Холмскому?
Зато читателям, наверное, будет любопытно, что заявил следователям о своем преступлении сам обвиняемый.
Он был с ними на удивление вежлив, сразу извинился и сказал, что он хочет поговорить с главным. Он знает, что они простые исполнители, возможно даже очень хорошие, если только можно быть хорошим исполнителем за такую зарплату (здесь он снисходительно развел руками), но он знает, что понять его может только один человек - то самый, который так тщательно провел следствие и спланировал его поимку. Его пытались уговорить, потом пытались устрашить, потом поняли, что проще отвести его к генералу Орлову.
В кабинете Орлова он снова долго извинялся, и сказал, что хочет только одного - чтобы его поняли, поэтому он будет говорить только с тем, кто раскрыл это преступление.
Поэтому в камеру к обвиняемому пришлось пригласить Холмского и Борисова, потому что Холмский, в свою очередь, ехать без Борисова отказывался.
Встреча происходила в специальной камере для свиданий, втроем.
- Вы Холмский, о котором я давно наслышан, - сказал арестант, измеряя Холмского внимательным взглядом. - Приятно, не скрою. Высокий, худощавый, с широко расставленными глазами - я таким вас себе и представлял. Жаль, что я не встретился с вами раньше, в приватном порядке. Возможно, вы объяснили бы мне некоторые вещи в этом мире, и я не делал бы того, что я начал делать.
В камере повисла неловкая пауза. Рассказчик замолчал, оба присутствующих также молчали, ожидая от него продолжения.
- Что ж! Пожалуй, можно начать ...
Мне здесь граждане дознавающие уже успели рассказать, как вы на меня вышли, о беседе с Анеттой Павловной. Да, действительно, я интересуюсь всякими мелкими милыми животными - хомячками, морскими свинками. Видели, сколько их у меня в комнате? Но почему я ими интересуюсь?
Я давно с самого детства интересовался живой природой. Я пытался понять - что такое живая природа? И чем она отличается от природы другой, мертвой? И есть ли она вообще, мертвая природа?
Вот человек - живой, животные - живые, а дерево - оно живое? Если да, то почему мы обращаемся с ним, как с поленом? Последними исследованиями точно установлено, что деревья и цветы реагируют на присутствие человека, даже на его настроение. Они могут бояться его или радоваться его появлению. Я сам сделал дома много опытов над цветами и могу документально подтвердить это. Но живы ли они? В них есть какие-то тонкие чувства, о которых мне раньше не знали, но это может ничего не значить. А вот камень
- он живой? Мы думаем, что нет. Между тем древние японские мифы говорят, что камни живые. Просто жизненные процессы в них протекают намного медленнее, чем в нас, людях. Но, что самое главное, они влияют на то поле психогенного характера, которое постоянно окружает нас. Почему, например, люди с древних времен носят тот или иной камень в перстне на руке? Это не просто драгоценная побрякушка, это балансир и регулятор нашего душевного спокойствия. Надо только подобрать правильный камень.
С другой стороны, чем жив человек? Если он останется без руки и ноги - он продолжает жить, просто теряет часть своей функциональности. А жив человек своей душой. Но что такое душа? Почему физически здоровый человек зачастую оказывается в психической лечебнице - потому что он не может существовать в этом мире.
- Теперь мне понятны многие твои действия, - жестко сказал Холмский. - Так, значит, от опытов над геранью и свинками ты перешел к людям? А Адама Адамовича ты выбрал потому, что он художник, и препарата ему нужно меньше, чем кому-либо другому?
- Мы быстро понимаем друг друга. По-другому я не мог достучаться туда, куда мне было нужно. Я хотел посмотреть на свободную душу, не скованную условностями окружающей жизни. Ведь как мы живем? Мы думаем только о том, как прожить очередной день. Для того ли нам дана живая душа? Галлюцинации - это и есть движения истинно свободной души...
- Это известная песня каждого наркомана. Но если бы он погиб? Ведь он чуть не выпал из своего окна, гоняясь за примерещившимися ему чертями!
- Правда? Я не знал. Это значит, что у него было чувство вины в прошлом, и душа пыталась освободиться от этого. И потом - если он пытался прыгнуть со своего окна, значит, ему было пора, его душа просилась в полет, а он держит ее в этом грузном, неповоротливом теле, пригвожденном к земле. Я хотел отвязать ей эти гири на ее ногах, и у меня почти получилось. Я хотел так сделать с собой, но решил сначала проверить это на ком-то другом.
- Умно! Очень умно. И, главное, достойно. А если бы он, тем не менее, погиб? - настойчиво продолжал спрашивать его Холмский.
- Если бы он погиб, значит, так было бы надо. Науки без жертв не бывает. Что такое наша жизнь? - Это смертельная игра, игра со смертью. Я бы продолжил ее с кем-нибудь другим.
- Но зачем тебе был нужен я?
- Я хочу, чтобы нашелся хотя бы один умный человек, который понял бы меня. Что я не маньяк, не сумасшедший, а просто человек, пытавшийся разгадать тайну нашей жизни, зачем мы все живем. Возможно, вы умнее меня. И если вы скажете мне, в чем она, эта тайна, - я умру спокойно.
- Я не скажу тебе этого, Максим, потому что не знаю. Этого не знает никто. Хотя каждый из нас пытается сам ответить на этот вопрос, по-своему. Но я точно знаю, что есть главные законы человеческого бытия, первейший из которых гласит: не убий! А ты пытался преступить через него. То, что ты делал - это действия типичного маньяка, зациклившегося на решении своих собственных проблем. И мне очень жаль, если ты этого не понимаешь.
- Уведите меня, - глухо сказал заключенный, - я больше никого не хочу видеть.
- Еще один свихнувшийся на загадке человеческой жизни, - задумчиво сказал Холмский Соколову, после того, как заключенного вывели из камеры для свиданий, и туда зашел старший следователь Соколов. - Тайна эта действительно столь громадна и непроницаема, что всякий раз сокрушает и куда более крепкие умы, если они берутся ее исследовать всерьез.
- Вот и взялся бы за ее разгадку! - подначил его Борисов. - А что? Очень достойная задачка.
- Увольте! - засмеялся Холмский. - Этот вопрос неподвластен скальпелю холодной логики. Уж лучше я буду заниматься тем, чем умею, чем мне нравится заниматься.
Вечером Борисов и Холмский сидели в своей квартире, и задумчиво смотрели на полыхающий в камине огонь.
- Получается, что и дядин племянник Олег не при чем? - сказал вслух Борисов.
- Ребята Соколова допросили его с нарочитым пристрастием. Они умеют так допрашивать, чтоб и рук не ломать, и небо с овчинку показалось: главное, найти психологический подход к клиенту. На допросе окончательно установлена его полная невиновность. Его подозрительные действия у дядиной двери объясняются тем, что он знает своего дядю лучше нас. После того, как дядя не ответил на его звонки, Олег решил посетить квартиру лично: за дядей водится слабость иногда проваливаться в недельные запои. На квартирный звонок также никто не отвечал - но это, естественно, тоже еще ничего не значило. У них с дядей нормальные родственные отношения, и дядя ему в свое время дал ключ от входной двери - именно на случай улетного запоя. Поэтому племянник весьма изумился, обнаружив, что ключ не подходит. На всякий случай он попробовал дверь плечом: дядя иногда забывает ее хорошо закрыть. Дальнейшие его попытки прервал случайный прохожий по лестнице - Олег подумал, что его, пожалуй, могут принять за грабителя. Вечером ему пришло в голову, что надо бы попробовать достучаться еще раз, что он и пытался сделать на следующий день. Почему не обратился в милицию? Потому что это было уже не первый раз. Ему не хотелось еще раз нарываться на скандал.
- А как насчет бывшего подозреваемого номер один?
- Что делать! Все указывало на его возможную причастность к нашему делу. Но Игорь Моисеевич оказался честнейшим и благороднейшим человеком, как Адам Адамович его и характеризовал с самого начала. Впрочем, добрейший Адам Адамович всех подозреваемых характеризовал подобным образом, кроме, разве что, заведомого уголовника Журавлева. Но о бескорыстии Игоря Моисеевича говорят его действия после того, как он узнал о происшествии с Адамом Адамовичем. Он широко объявил об обретении новоявленной реликвии. Он заявил, что все заслуги по ее находке, расчистке и определению ее исторических корней принадлежат, вне всякого сомнения, Адаму Адамовичу Никольскому. Он сразу указал, что ни о какой продаже подобного национального достояния не может быть и речи, оно бесценно. Цена сокровища может быть определена только после тщательного ее изучения экспертами и исключительно как страховочная. Ориентировочная сумма страхования раритета по его собственным предварительным оценкам - около миллиона долларов. Он ходатайствует перед министерством культуры о награждении Адама Адамовича денежной премией в $10,000 за огромный вклад в нашу национальную культуру.
- Надо бы поздравить Адамыча! - встрепенулся Борисов.
Холмский весело улыбнулся.
- Кстати, поздравляю, мы с тобой оба - миллионеры! Адамыч сейчас только и делает, что поздравления принимает. Ну и я ему, конечно, позвонил, от нашего имени... На что получил в ответ миллион благодарностей за его спасенную жизнь от него самого и от присутствовавшего там генерала Орлова; генерал любит блеснуть своим участием в финальных сценах следствия, если оно оказалось успешно. Так что один из полученных нами миллионов - твой! И еще: Адамыч приглашал нас к себе, на бутылку водки; я сослался на обвальную занятость очередными делами.
Затем Холмский вспомнил что-то свое, резко поднялся с дивана, зашел в свою комнату, и вернулся оттуда с газетой в руках.
- Я вчера в своей комнате устраивал нечто вроде генеральной уборки, и среди старых газет случайно обнаружил любопытную заметку на тему тихого Макса из прошлогодней газеты "Неделя". Я даже смутно ее помнил, и поэтому искал. Ты только послушай, насколько она в нашу тему:
"Владелец бара в Бразилии отправил на тот свет
двух клиентов. Он просто пытался определить,
кто ворует у него водку из сахарного тростника,
и добавил в бутылки крысиный яд.
Владелец бара из города Сальвадор Мануэль да Пайсао Гонзалвис сообщил полиции, что отравил три бутылки водки касасы, чтобы выяснить, кто ворует ее из бара. На вопрос полиции, сколько крысиного яда он добавил в касасу, Гонзалвис ответил: "совсем немного". По его словам, он хотел только, чтобы вора стало тошнить и вызвать у него рвоту. Однако теперь владельцу бара грозит тюремное заключение на срок до 24 лет".
- Боже мой, боже мой! - сказал Борисов, - по краю какой пропасти мы ежедневно ходим, сами этого не подозревая! Впрочем, разве не такова вся наша жизнь?
КЛЁНУС, ЛЮБИТЕЛЬ ГРАММАТИКИ
Мы сидели на деревянной лавочке в санатории "Архангельское" и любовались приглушенными осенними красками, играющими на бархатном октябрьском солнце. Осень уже перевалила за свою середину и Холмский был одет в светлый плащ и широкополую шляпу, а я - в серое пальто со стоячим воротником. Пестрый ковер из кленовых листьев уютно лежал под нашими ногами, как деревенское лоскутное одеяло.
- Да, все-таки, красивая это пора - осень! - восхищенно сказал я после довольно продолжительного молчания. - Действительно, очей очарованье!
- Угу! - несколько саркастически отозвался Холмский. - Пора, конечно, удивительная. Особенно если вспомнить, что именно осенью совершается наибольшее количество так называемых тяжелых преступлений. Это время года самой природой предназначено для подведения промежуточных итогов жизни, и некоторые люди, видимо, испытывают большое разочарование этими итогами.
- По твоей остроумной теории максимальное число преступлений должно быть в новогоднюю ночь - вот уж когда действительно люди подводят свои итоги.
- Это не теория, мой друг, а железные факты неумолимой статистики. В новогоднюю ночь никто уже и не думает об итогах, все просто празднуют. Именно осенью, ее темными промозглыми вечерами, человек испытывает разочарование и тоску по бесплодно ушедшей жизни. Но, с другой стороны, вот ты справедливо восторгаешься осенью, а мне вместо этого думается совсем о другом. Глядя на этот клен, который стоит рядом с нами, я вспомнил одно из моих первых дел. Наверное, сыграло свою роль еще и то, что мы приехали сюда проведать выздоравливающего после ранения Соколова - ведь это было наше первое с ним боевое крещенье, нам обоим тогда здорово досталось. Но, так или иначе, я вдруг так ярко вспомнил все те события пятилетней давности, как если бы это случилось вчера.
- Что-то ты не рассказывал мне подобного. И что, там действительно фигурировал некий Клён? Или, может быть, Кленов?
- Именно. Причем самым непосредственным образом. С него-то как раз все и началось.
Холмский по привычке полез было в карман за трубкой, которую он любил раскуривать перед началом своих рассказов, но потом спохватился, вспомнил, что мы находимся на природе и наслаждаемся свежим воздухом, рассмеялся, обескуражено махнул рукой, и продолжал:
- Да, было это ровно пять лет тому назад, также осенью. Однажды, поближе к вечеру, в моей квартире раздался звонок. Я, как обычно в это время, сидел у себя в гостиной на диване, курил, и просматривал вечернюю газету. Я только что вернулся с прогулки, устал. Но пришлось, чертыхаясь, вставать, открывать дверь. За дверью стоял незнакомый мне пожилой человек, в больших роговых очках, похожий в своем коричневом костюме на богомола, с шахматной доской под мышкой.
- Здравствуйте, - стеснительно проскрипел он, - это вы, простите, Клёнус? Я не ошибся дверью?
Но, однако, для того, чтобы продолжить свой рассказ, я должен сделать небольшое лирическое отступление. Незадолго до описываемых событий возвращался я как-то из гостей, с дружеской, так сказать, попойки, и тихонько напевал приличествующий случаю "Клен ты мой опавший...". Слова и настроение песни были как нельзя более в тему. Было еще не поздно, и во дворе перед моим домом дети играли в какую-то групповую игру, кажется, это был штандр. Громким речитативом они нараспев скандировали считалочку, чтобы назначить "в'оду". Ну, ты наверняка ее знаешь:
Акаты-бакаты, чукаты мэ,
Амбуль-фамбуль, дума нэ,
Ики, пики, грама тики,
Клёнус.
- Флёнус, - механически поправил я. - В нашем дворе говорили Флёнус.
- А в нашем всегда говорили Клёнус! - с апломбом детской дворовой гордости отвечал Холмский. - И попрошу не перечить, когда старшие рассказывают. Так вот. Иду я, значит, себе домой, душевно напеваю под нос свою песенку о клене, который к этому времени уже "утонул в сугробе и приморозил ногу", дети в это время заканчивают выкрикивать свою считалочку, потом почему-то вдруг замирают и оборачиваются в мою сторону. А одна девчушка, самая маленькая из них, лет шести, как закричит пронзительным звонким голоском: "Это он, Клёнус!", и пальцем, как Вий, показала на меня.
С тех самых пор стал я у них Кленусом. А, если точнее, называли они меня более витиевато - Клёнус, Любитель Грамматики. При этом Клёнуса понятно за что мне приклеили; грамматика привязалась из предыдущей строки. Но почему Любитель? Бог его знает! Возможно, я своим внешним видом напомнил им школьного учителя, который, конечно же, должен быть любителем грамматики. А как же иначе!
Словом, я ничуть не удивился подобному обращению и со стороны незнакомого мне лица.
- Да, это я тот самый Клёнус и есть, - ответил я незнакомцу. - Так зовут меня дети в нашем дворе. Да вы проходите, не стесняйтесь. А на самом деле меня зовут Александр Васильевич Холмский.
- Очень приятно! Густав Адамович Миллер, ваш сосед по общему двору: я проживаю в доме напротив, - поспешил представиться и посетитель.
- Я так понимаю, что у вас ко мне дело? Решили предложить мне вечернюю партию в шахматы?
- Ах, да - шахматы! - спохватился гость и громыхнул коробкой с фигурами. - Это я во дворе играю; естественно, прихожу со своими принадлежностями.
- Я сразу так и понял, но решил пошутить, раз уж вы пожаловали ко мне с доской. На самом деле вы - коллекционер, и вас волнуют вопросы сохранности вашего бесценного собрания. В последнее время на него кто-то имеет виды. Давайте, пройдем на кухню и обсудим этот вопрос. Я поставлю чай.
Густав Адамович несколькими складками изобразил на своем бесстрастном лице подобие большого удивления. Так, наверное, Чингачгук Великий Змей реагировал на просвистевшую у его виска пулю.
- А вы, простите, откуда это можете знать? Ведь мы с вами не знакомы, - давясь от волнения словами, спросил он.
- Вы напрасно волнуетесь, что это написано у вас на лице, и каждый, кому не лень, сможет прочитать там о вашем большом секрете! В данном случае сыграл свою роль контекст: пожилой человек, явно на пенсии, играет в шахматы - следовательно, имеет строгий и привыкший к порядку ум, если не бросил это занятие к почтенному возрасту. Чем занимается привыкший к порядку ум на пенсии? Зачем он пришел ко мне? Мы не знакомы. Всех своих соседей я знаю, поэтому вы пришли ко мне не с коммунальными жалобами на то, что я заливаю ваш потолок кипятком или возмущаю ваше уединение полуночными истошными воплями. Следовательно, вы пришли ко мне по работе. Я - профессиональный математик, и вряд ли вам знакомы те ее новейшие области, где я работаю. Поэтому вы пришли ко мне, как к детективу. И уж, наверное, не за тем, чтобы выяснять, кто из лихих малолетних сорванцов футбольным мячом разбил вам стекло на лоджии. И потом... этот ваш тон...
Разговаривая, мы оказались на кухне.
- Обратиться к вам надоумили меня дети с нашего общего двора, - все еще не оправившись от изумления, продолжал посетитель. - Как я уже говорил, я частенько поигрываю во дворе в шахматы. И вчера я услышал, как они друг другу шепотом - но так, чтобы слышали все - рассказывали, что вы - сыщик.
- Да! Дети, знают о нас почти все! Только я не сыщик. С вашего позволения - детектив-консультант, причем начинающий. За мной числится всего несколько дел. Правда, пока все удачные!
- Детектив-консультант! Именно это мне и нужно! - вскричал Густав Адамович, если можно себе представить возбужденный возглас засушенного жизнью богомола. Густав Адамович был лыс и тощ, как Кощей Бессмертный. - Именно это мне сейчас и нужно. Я как услышал от детей о таком вашем занятии, я тотчас расспросил их, где вас можно найти. А дети, как вы справедливо заметили, знают о нас всё! - адрес ваш был тотчас установлен, и я после некоторого колебания направился к вам. И вот я у вас.
- И мой первый вопрос, который я должен задать, хотя и так знаю на него ответ: почему вы не обратились прямо в милицию?
- Понимаете ли, в чем дело, - начал мяться Густав Адамович, - дело мое столь деликатного свойства...
- Что не позволяет вам обратиться непосредственно в государственные органы правопорядка... Но, с другой стороны, оно уже не терпит и отлагательства... Именно этого ответа я от вас и ожидал.
За чаем посетитель кратко рассказал о себе и ввел меня в курс дела. До выхода на пенсию у него было два увлечения в жизни: работа в секретном конструкторском бюро, где он ковал оборонный щит нашей Родины, и собирание марок. Оказалось, что он один из известнейших в Москве филателистов. Нет, монетами он никогда не интересовался. Даже странно, что об этом часто спрашивают - это такие же совершенно разные вещи, как автомобили и, например, стиральные машины. Старый холостяк. Одиноко проживает в двухкомнатной квартире на десятом этаже дома номер сорок пять, что напротив.
Что его тревожит?
Несколько недель назад на его лестничной площадке появился новый сосед, в квартире по диагонали. Он сразу не понравился Густаву Адамовичу. Мрачный тип. Низкий лоб, близко поставленные глаза, сросшиеся на переносице брови - все, по Ломброзо, свидетельствовало о том, что это типичный преступник. И внешний вид соседа не обманул ожидания Густава Адамовича. Новоявленный сосед сразу повел себя крайне подозрительно.
В первый же день он постучался за солью и еще какой-то кухонной ерундой; почему он, а не хозяйка, его жена? И по его пронырливой физиономии было видно, что он пришел только для того, чтобы разведать обстановку; он так и рыскал своими маленькими поросячьими глазками по всей квартире! Странно было видеть его бандитскую рожу, испрашивающую лаврового листа.
На следующий день ему зачем-то понадобилась электродрель; хорошо, понятно - человек только что вселился, мог и не запастись инструментом на новом месте, хотя в таком возрасте это странно. Кстати, на момент разговора дрель он так и не возвратил!
Потом он занял до получки 50 рублей, на водку; для Густава Адамовича это было не то что бы сказать много, но, все-таки, чувствительно - он, кроме своей пенсии, никаких других источников дохода не имел. Но и это не главное: а главное то, что он, когда отдавал занятые деньги (опять настырно звонил, потом топтался битый час в прихожей, все заглядывал в комнаты), зачем-то все расспрашивал Густава Адамовича о том, как он собирается провести свои выходные. Густав Адамович на эти нахальные расспросы ему отвечал, что он всегда сидит дома, в том числе и в выходные, потому что ездить ему некуда.
Но через неделю он снова стал выспрашивать, что Густав Адамович делает в выходные. А у рассказчика в то время была большая радость - нашелся его старый фронтовой друг, и он сболтнул сгоряча, что собрался поехать в Вологду. "Видели бы вы", - рассказывал Густав Адамович, - "как хитро и внимательно он на меня при этом посмотрел! Стало ясно видно, как под его черепом, как под простой кожей, заворочались его тугие шестеренки. Он сразу что-то начал соображать!"
- В милицию идти с такими подозрениями, сами понимаете, смешно, - стал заканчивать свою историю посетитель, - а когда мою квартиру ограбят - будет уже поздно! Мне нужна ваша помощь, или хотя бы совет - что мне делать в такой ситуации. Отложить свою поездку я не могу, я не видел своего друга более сорока лет... Приятелей, чтобы присмотрели за моей квартирой во время моего отсутствия, у меня тоже нет...
Холмский взял паузу и снова по привычке полез в карман за трубкой, но опять вспомнил, что мы не в квартире, снова рассмеялся и сказал:
- Нет, все-таки привычка - вторая натура! Кстати, именно это соображение и позволило мне раскрыть описываемое дело. Но - продолжим. Я решил тотчас посетить квартиру Густава Адамовича, благо это было совсем недалеко: шли мы к ней в общей сложности минут десять.
Обстановка в квартире абсолютно соответствовала внешнему виду, занятиям и характеру хозяина; все коллекционеры по своей натуре педанты, но такого изумительного порядка, какой был в квартире Густава Адамовича, я нигде больше не видел! Все предметы мебели были расставлены там в идеальнейшем порядке; на его рабочем столе разнообразные принадлежности лежали и стояли строго параллельно или перпендикулярно друг другу. Я специально пытался обнаружить в квартире хотя бы один не прямой угол, выполненный его руками - и мне это так и не удалось!
Я бегло осмотрел коллекцию марок и поинтересовался ее стоимостью. Свою коллекцию владелец оценивал весьма скромно, но и в этом случае речь шла о сотнях тысяч долларов. Мотив для беспокойства был налицо. С другой стороны, квартира Густава Адамовича внутри напоминала ДОТ - долговременную оборонительную точку: на стальных входных дверях были крепкие железные запоры, с глубоко выдвигающимися в стены штырями, окна забраны толстыми решетками. Проникнуть в такое оборонительное сооружение без разрешения хозяина было крайне затруднительно.
Я спросил Густава Адамовича, интересовался ли его сосед коллекцией? Нет, отвечал филателист, он ее не видел и не интересовался. Но, скорее всего, он просто делает вид, что не знает о ее существовании - Густав Адамович столь известен в определенных кругах, что этого не скроешь в своем собственном дворе.
Надо было посмотреть своими глазами на загадочного соседа. Я зашел к нему под вымышленным предлогом: представился другом якобы расхворавшегося Густава Адамовича и спросил аспирин. Ко мне навстречу вышел субъект с внешностью отпетого уголовника, который сиплым голосом отвечал, что аспирина у него нету, и отродясь не было, и в свою очередь поинтересовался, как же теперь Густав Адамович отправится завтра на свою встречу с фронтовым другом. Я заверил его, что Густав Адамович, на встречу, безусловно, поедет, потому что хворь у него не смертельная, всего лишь болит голова, а она к тому времени пройдет. Мы перекинулись еще несколькими фразами; к концу третьей он уже панибратски хватал меня за плечи и предлагал пойти с ним пить водку; я спешно ретировался и был рад, что унес ноги.
Вернувшись в квартиру коллекционера, я сообщил ему, что нашел его соседа грубоватым для осуществления тонких замыслов преодоления сложных фортификационных сооружений, каким является его квартира. Тогда, отвечал Густав Адамович, он явно орудие более изощренного ума. Разве что в качестве тарана, - подумал я. Не зная, что отвечать ему далее на подобные вымыслы, я попросил его вместо этого рассказать о том, как нашелся его старый фронтовой друг.
Тревожное настроение старика тотчас сменилось лихорадочным возбуждением. Он рассказал, что давно разыскивал его, Лешку Макина, своего единственного настоящего друга. Тот потерялся сразу после войны. Густав Адамович писал во все ветеранские комитеты, в военные архивы, и в горисполком города Новгорода, откуда Лешка родом - все было безрезультатно. До тех пор, пока две недели назад из Вологды от него, Лешки, не пришло письмо, где он вкратце рассказывал о себе, и приглашал в гости. Он писал, что сам приехать не может, левую ногу (в которую попал осколок немецкого снаряда, Густав должен помнить), ему давно ампутировали. Писал, что нашел его Вологодский комитет ветеранов ВОВ. А вчера от него пришла телеграмма, что ему плохо, он в больнице, и просит срочно приехать, проститься.
Я попросил показать письмо; все было так, как рассказывал Густав Адамович. На конверте стоял подлинный вологодский штамп. В письме еще не было слов о болезни, адресат ликовал по поводу того, что они, наконец-то, нашлись, кратко описывал свое житье-бытье, что живется ему неплохо, дети-внуки пристроены, сам он отслужил свое в ментовке и теперь на заслуженном отдыхе. Автор письма хлебосольно приглашал Густава Адамовича в гости, соблазнял разными вологодскими чудесами - всемирно известными маслом, грибами-ягодами и обещал сводить в единственный в мире музей вологодских кружев.
Побывав в квартире Густава Адамовича, я все понял, но решил не шокировать его своими заявлениями, а дал делу свободный ход. На следующий день я созвонился с московским уголовным розыском, где у меня уже были влиятельные знакомые, и попросил помощи. Каковая тотчас мне и была предоставлена в виде молодого лейтенанта Виктора Соколова. Густаву Адамовичу я объявил, что для его спокойствия мы оставляем в его квартире засаду, так что он может ехать в Вологду, абсолютно не волнуясь.
Я решился перебить плавный рассказ Холмского:
- А ты не боялся, что его в поезде или в Вологде могут убить?
- Убить? Шутишь! Тот, кто взялся плести тонкую серебряную паутину, не станет орудовать топором!
Итак, в 22.15 наш коллекционер преспокойно уехал в Вологду, а мы с Соколовым остались на ночь в его квартире. Телевизор и любой другой свет включать было нежелательно, поэтому мы сидели на диване, курили, и я рассказывал Соколову все дело, от начала до его будущего конца. Как потом выяснилось, кое о чем я, все-таки, не смог догадаться.
Примерно в час ночи в замочных скважинах входной двери (а их у предусмотрительного старика было три, под разные замки) по очереди тихо звякнули ключи, и дверь беззвучно открылась. В квартиру крадучись вошел высокий человек. В темноте невозможно было разобрать его лица. Мы с Соколовым затаились за креслом в гостиной - нам хотелось поймать вора с поличным.
Мне надоело быть безучастным слушателем, и я решил проявить собственную инициативу.
- Давай я попробую отгадать, что случилось дальше.
- Изволь, - с охотой сказал Холмский, но при этом посмотрел на меня с большой иронией.
- А ты не смотри на меня так издевательски! Мы тоже, чай, не лыком шиты. Шустрый сосед во время многочисленных приходов в квартиру коллекционера заболтал его в своем словесном потоке и сумел незаметно снять отпечатки с его входных ключей. Далее он воспользовался его отъездом, проник с помощью сделанных дубликатов ключей в квартиру и...
- Тогда тебе встречный вопрос: что именно собирался там взять грабитель? Потому что альбомов с марками у нашего коллекционера было под сотню, и все объемные, тяжелые фолианты. Брать все подряд - так это будет несколько мешков. Взять самое ценное - так это нужно знать что, и где именно оно лежит.
- Я думаю, такой тип не погнушается и несколько мешков вынести.
- Ах, вот как! Слушай же тогда далее. Незнакомый грабитель - мы так и не смогли разглядеть в темноте его лица - миновал спальню и прошел в гостиную, но, вопреки нашим ожиданиям, он не стал нашаривать в темноте по шкафам кляссеры с драгоценными марками, а сделал нечто совсем другое. Он аккуратно положил на пол недалеко от нас фонарик, таким образом, чтобы тот не отсвечивал в окно, достал из принесенной с собой сумки небольшой крепкий ломик, и принялся отодвигать от стены стоящий там книжный шкаф. Что на это скажешь?
- Я думаю, что грабитель был осведомлен о квартире Густава Адамовича гораздо более твоего: за шкафом был вмонтированный в стену сейф, в котором хранились самые драгоценные экземпляры коллекции.
Холмский оставил мои прозорливые предположения без комментариев.
- Поехали дальше. Отодвинув с большими усилиями шкаф, он тихо, но с большим напором начал взламывать паркет в углу комнаты. Мы с Соколовым, переговариваясь жестами, решили ждать.
- Так! - значительно сказал я. - Значит, это был не сейф в стене, а тайник под полом. Остроумно! И еще более остроумно было задвинуть его тяжелым шкафом.
Холмский продолжал.
- Наконец, незнакомец выломал в паркете значительную дыру, поднял с пола фонарик, и, посветив им в пролом, вынул оттуда небольшой холщовый мешочек. Мы с Соколовым сообразили, что настала пора решительных действий, толкнули друг друга и с воинственными криками бросились на преступника. Соколов меня чуть опередил, у него до сих пор великолепная реакция и бульдожья хватка.
Грабитель, однако, тоже оказался весьма проворен, и успел крепко ударить подлетающего Соколова ломиком по плечу. Как потом выяснилось, он сломал ему ключицу. Но Соколов сгоряча этого даже не заметил, и мы вдвоем успели его скрутить, при этом я также успел получить от незваного гостя локтем в глаз, ходил потом неделю с синячищем.
Я посмотрел на собеседника снисходительно.
- Ну, с небольшими нюансами, все оказалось именно так, как я это себе и представлял. Правда, не могу понять, зачем Густав Адамович запихнул свои самые ценные марки в мешок. А вдруг до них добрались бы мыши? Я лично предпочел бы коробочку из нержавеющей стали.
- Я, наверное, тебя сильно разочарую, если скажу, что Густав Адамович действительно не так глуп, чтобы запихивать жемчужины из своей коллекции в сомнительный мешочек.
- Ага! Значит, внутри все-таки была коробочка из стали!
- Не угадал! В мешочке оказались вовсе не марки!
Это для меня оказалось неожиданностью.
- Так он пришел туда вовсе не за марками?
- В холщовом мешочке оказались необработанные, но довольно крупные алмазы. Слышал бы ты, с какой волчьей тоской завыл грабитель, когда мы его повязали!
Я, наверное, выглядел со стороны ошеломленным.
- Вот это да! - разочаровано протянул я. - Но как же тогда твое расследование? Кто же, в конце концов, грабитель?
Холмский рассмеялся, и по-кошачьи хитро прищурил свои серые глаза.
- А что ты имеешь в виду под расследованием? В буквальном смысле этого слова бегать с лупой по следам преступника? Но в приведенном выше рассказе я изложил все, что мне было известно на тот момент, и этого мне оказалось достаточно для ясного понимания того, как преступник хочет проникнуть в квартиру. Я ошибся в мотиве, в цели преступления, но не в схеме преступного замысла.
- Ты шутишь! Что там содержится такого, что позволило бы распутать преступный замысел? Единственный тип, на которого сначала падало подозрение, оказался, как ты сам сказал, грубоватым для исполнения такого замысла. Скажи уж, что вам крупно повезло, и вы случайно, сами того не ожидая, поймали в сети крупную рыбу.
- Везет дуракам, а у умных все складывается так, как они задумали! Да, я говорил, что сосед мало подходил для роли преступника, но преступником и вправду оказался не он, а некий Станислав Приходько, уголовник с очень темным прошлым.
- Здрас-сьте! Приехали! Здесь, оказывается, имеет место еще и какой-то уголовник с темным прошлым.
- А ты не удивляйся! Так сложились обстоятельства, и я их разгадал. Причем, окончательно я разгадал их после того, как прочитал письмо.
- И что же такого необыкновенного было в письме одного ветерана к другому?
- В письме было несколько вещей, которые удивили меня своей необычностью. Во-первых, меня зацепило выражение "отслужил свое в ментовке" - это скорее воровской жаргон, настоящий милиционер никогда не стал бы так говорить. Хотя, конечно, длительная жизнь в краю, где лесоповалом занимаются зеки, могла привнести подобные жаргонные словечки и в речь обычного человека. Во-вторых, меня удивило масло с кружевами. Я подумал - об этом ли я стал бы писать в первом письме своему фронтовому другу после сорока лет разлуки? Такое было чувство, что сочинитель письма пересаливает, указывая на Вологду. Между тем, письмо было именно из Вологды, с ее настоящим штемпелем, я это тщательно исследовал. Третье, что уж вовсе насторожило меня - в письме не было фотографии. И последнее, что окончательно убедило меня в том, что письмо подложное - слишком скорая телеграмма о срочном приезде вслед за письмом. Какое-то странное роковое стечение обстоятельств.
Я стал думать так: очевидно, некто - не одиозный сосед, конечно, - хочет ограбить квартиру коллекционера; но квартира довольно неприступна, а хозяин практически никуда из нее не отлучается. Преступнику надо было придумать ход, который выманил бы его из квартиры. Единственное место, где можно хоть как-то пообщаться с Густавом Адамовичем - это двор, в котором он частенько поигрывает в шахматы с подобными себе старичками. Преступник, наверное, начал околачиваться у шахматистов. Там он услышал от говорливого Густава Адамовича историю о друге-фронтовике, как его зовут, и несколько эпизодов, героем которых был этот самый фронтовик. У преступника созрел план: выманить Густава Адамовича куда-нибудь подальше, по дороге выкрасть у него ключи, - ну, а дальше, как говорится, дело техники. Кстати, так оно потом и оказалось. Густав Адамович узнал в преступнике молодого человека, Стаса (преступник был настолько самоуверен, что не стал даже менять себе имя), который недавно появился у них во дворе и с удовольствием "болел" над шахматными баталиями местных чемпионов.
Я стал рассуждать дальше. Почему он выбрал Вологду? - потому что он сидел в одной из тамошних колоний или там у него хорошие знакомые. Как оказалось в последствии - и первое, и второе. Он сочинил письмо и направил его в Вологду своему знакомому с просьбой просто бросить письмо в почтовый ящик. Аналогично он затем организовал телеграмму. Ты скажешь - не слишком ли уж сложно он все затеял? Но цель того стоила! Для второй части плана ему понадобился помощник, которым стала его подружка, некая Нателла. Она следила за Густавом Адамовичем, как только он вышел из дому за билетом, она купила билет в тот же вагон до первой станции, она усыпила в поезде Густава Адамовича с помощью примитивного снотворного в таблетках, стащила его ключи, и доставила их обратно в Москву Стасу. Дальнейшее тебе известно.
- Но откуда там взялись бриллианты?
- Не бриллианты - неграненые алмазы. Это отдельная история. Из-под города Мирный, откуда же еще! Где их раздобыл бывший приятель Приходько, которого он убил за пять лет до описываемых событий. Но милиция тогда крепко села ему на хвост, и он вынужден был их припрятать до лучших времен. Он тогда работал паркетчиком на строительстве того самого дома, где теперь проживал Густав Адамович. Настилая в очередной комнате паркет, преступник и спрятал под него свои алмазы. А потом его через несколько дней поймали, и посадили на восемь лет за убийство. Он отсидел пять лет из восьми, попал под амнистию, и вышел на свободу. Когда он оказался на свободе, ему захотелось вернуть свои драгоценности, но здесь он обнаружил некоторые препятствия в виде хорошо укрепленной квартиры Густава Адамовича. Вот так!
- И все-таки, согласись, все это дело было чистым везеньем, потому что ты не мог знать или предугадать и половины того, что ты мне только что рассказал.
- Конечно, я не мог знать об алмазах, это выяснилось в последствии. Но из письма я понял главное - некий уголовник, отсидевший приличный срок где-то под Вологдой, выманил моего клиента подальше от своей квартиры, и собирается по пути украсть у него ключи, поэтому у преступника, скорее всего, есть сообщник; а, завладев ключами, он собирается ограбить квартиру Густава Адамовича. Какое везенье в том, что я это разгадал? Мало того, стоимость алмазов хоть и была достаточно велика, оказалась ниже стоимости коллекции марок Густава Адамовича.
- Да я не о той случайности говорю, как ты не поймешь! Я говорю о том, что вы с Соколовым поймали опасного преступника благодаря подозрению на другого человека, странного соседа. Ведь он появился совсем незадолго до преступления! Если бы он задержался со своим появлением недельки на две-три, то Густав Адамович ничего бы не заметил, и преступник спокойно сделал бы свое дело. Я говорю о том, что это преступника подвела случайность, из разряда тех, которые невозможно предусмотреть.
- А, ты об этом! Здесь ты, конечно, прав.
- Что сейчас с Густавом Адамовичем?
- Его не стало примерно год назад. Свою коллекцию он завещал городу.
- Еще один любопытный вопрос: что получил за раскрытие дела начинающий детектив, кроме синяка под глаз, с которым он неделю красовался? Ведь, шутки шутками, а ты вернул стране ее законное немалое богатство.
- Если ты имеешь в виду материальные вознаграждения - то полный, круглый и лысый ноль. С кого мне было получать? - с нищего при всем своем богатстве Густава Адамыча? В его квартире только марки и запоры к ним. С милиции? Смешно даже подумать об этом. Но! Я получил опыт, первое боевое крещенье (хотя детективу это и не обязательно), познакомился на этом деле с Соколовым, с которым совершил потом еще много славных дел, и, наконец, - репутация, батенька, репутация в милицейских кругах и широких слоях нашего дворового народонаселения. Дети перестали звать меня дурацким Клёнусом, я получил в их глазах повышение, и они стали уважительно называть меня Наш Сыщик!
Холмский энергично встал на ноги, давая понять, что история закончена. Я также поднялся и потопал по земле, разминая затекшие ноги. Мы пошли по направлению к своей машине. Я оглянулся вокруг и еще раз подумал, какая это прекрасная пора года - осень!
Большой желтый кленовый лист, зацепившийся за дворник на лобовом стекле нашего автомобиля, выглядел, как листок небесного полицейского о штрафе за неправильную парковку. Мы неправильно припарковались в осень. Наверное, это нам был последний, прощальный привет от Клёнуса, Любителя Грамматики.


Четыре медных таблички
Посвящается светлой памяти свежего фруктового торта, полученного автором в качестве выигрыша в споре
о разгадывании шифровки в рассказе.
1.Томление мысли
Время медленно и неохотно приближалось к четырем часам. За окном стоял один из тех морозных дней, которых не много бывает в Москве за всю зиму. Каждый из нас только и помнит, пожалуй, лишь морозы рождественские да крещенские. Но в этот февральский день, судя по диковинным узорам на стекле, мороз был хорош! В своем причудливом стиле он изукрасил окна южными мотивами: там широкие листья пальм переплетались с лианами и будили воспоминания о далеком лете.
Холмский с Борисовым сидели после обеда в гостиной на разных диванах и читали каждый свое. Уставший сидеть в одной позе Борисов внезапно прервался от чтения утренней газеты и щелкнул веером пальцев по газетному листу:
- Довольно странное убийство, не находишь, Васильич?
Холмский, не поднимая головы от чтения своего толстого фолианта в пестрой мягкой обложке, отстранено спросил:
- Где? Вчера на Старом Арбате?
- Да.
- И что я об этом думаю?
- Да.
- Я думаю об этом плохо: темное там дело.
- В каком смысле?
- Свидетели лгут, милиция виляет хвостом, ожидая реакции сверху, а пресса, как всегда, выполняет чей-то заказ. По какой-то причине делу не желают давать официального хода. Возможно, потому, что убитый оказался иностранным гражданином, подданным Эстонии. А эти маленькие, но "гордые" государства всегда самые склочные, и лучше в такие дела не соваться.
- А почему свидетели лгут? Об этом что? - написано в газетах?
- Валерий! Опять ты простодушно обнаруживаешь в себе это странное свойство человеческой натуры - так безоглядно доверять печатному слову! Сколько раз уже окончательно ниспровергали эту вечную истину, но она все так же непоколебимо покоится на трех китах человеческих заблуждений! Почему свидетели лгут, я не знаю. Возможно, их запугали, или, наоборот, им хорошо заплатили. Но то, что они лгут - очевидно: у человека, пробежавшего несколько сот метров по морозу, не может быть "мертвенный" цвет лица, оно у него должно быть раскрасневшимся, даже если он находился в это время при смерти. Затем, кто-то из свидетелей видел в спине бегущего торчащий по рукоятку нож. Это только в американских кинофильмах можно пробежать триста метров с ножом в спине и потом картинно завалиться на пороге известного отеля. Словом, газетчикам явно дано задание перевести место преступления в другую точку города, и они деловито, как пчелки, это отрабатывают.
- Не будешь ли ты так добер рассказать мне об упомянутых китах человеческих заблуждений? - насупившись, спросил Борисов. - А то я начал чувствовать свою некоторую ущербность перед лучшими представителями человеческой расы.
- Обиделся, Валерий? Не стоит! Все мы таковы. Например, одна из глубочайших ошибок человечества состоит в неискоренимой вере в правильное устройство мира. Именно ее следствием есть наша безотчетная вера печатному слову. Всем нам кажется, что окружающий нас мир кем-то - Господом Богом ли или другими людьми, которые жили до нас и живут теперь - устроен так, что в нем есть какой-то порядок и какой-то смысл, что не может быть иначе. Что любое преступление в этом мире наказуемо, и рано или поздно каждого преступника настигнет суровая кара, и справедливость восторжествует. Что наше правительство денно и нощно печется о том, как бы нам всем стало лучше жить. Что если автомобиль движется по шоссе прямо и равномерно, то так будет еще долго, и можно сообразно его скорости и движению рассчитать и свое поперечное движение, и смело переходить перед ним дорогу. Ах, дорогой мой! Мир совсем не таков, каким он нам представляется в этих радужных размышлениях. Он полон коварных и неприятных неожиданностей. И самая отвратительная из них - это та, что эта мысль о правильном устройстве мира - не верная и глубоко ошибочная! В мире нет никакого правильного устройства. В нем нет даже сколь угодно немного обыкновенного здравого смысла. Он подвержен страстям и желаниям нескольких довольно дебильных личностей, которые волею случая постоянно оказываются в правящей верхушке человечества. Они могут начинать войны и разорять народы демпинговыми ценами, они устанавливают и изменяют те правила игры, по которым живут миллиарды людей. Еще сегодня ты утешаешься, что уже обеспечил себе безбедную старость, а завтра оказывается, что все твои накопления в Сбербанке - это труха, потому что введены новые фантики для взаиморасчетов. И только законы космические еще не подвластны им. Солнце еще встает каждый день на востоке и заходит на западе, брошенная вверх тяжесть падает на землю, и каждый год в северном полушарии Земли неумолимо наступает весна, когда тают зимние снега, и повсюду расцветают в садах яблоневые деревья.
- А, так значит какой-то порядок все-таки существует! Значит, ты не такой уж и пропащий для общества человек, как это может показаться с первого взгляда. Эка, брат, тебя понесло в поэтическую космогонию!
- Что делать! Каков вопрос - таков и ответ!
- Понятно. Надо резко менять тему. В таком случае что почитываешь?
- Материалы Pacific International Conference "Mathematical Modeling and Criptography" за 1995 год. Здесь есть одна любопытная статейка о секретной криптографии масонов в средние века... Но, однако, где же обещанный тобою профессор? Может быть, как и все подобные личности, он несколько чудаковат и рассеян?
- Об этом не беспокойся! Этот человек очень хорошо воспитан, и явится точно в шестнадцать ноль-ноль, пунктуально и неотвратимо, как сама судьба, невзирая на московские пробки, общую неурядицу в стране и взрывы в метрополитене. А вот, кстати, и он!
В прихожей действительно прозвенел короткий вежливый звонок, и Борисов поспешил ему навстречу.
- Добрый день, Всеволод Борисович! - радостно приветствовал он высокого полнотелого гостя, барственно одетого в ореховую дубленку со светлой опушкой и меховую шапку. - Раздевайтесь! Как оно на улице? Морозец дает себя знать?
- Здравствуйте, Валерий! Да, минус двадцать пять для Москвы - это, господа мои, уже чувствительно, - обаятельно улыбнулся раскрасневшийся Всеволод Борисович и протянул руку Холмскому, подошедшему к нему для рукопожатия. - Добрый день, Александр Васильевич! А я вас именно таким себе и представлял.
- Каким же? - заинтересовано спросил Холмский.
- Ну, с такими проницательными, умными глазами...
- Ах, бросьте! Это просто избитые литературные стереотипы...
- Не скажите, батенька, не скажите! - мягко возразил ему гость. - Стереотипом может быть лондонская кепи знаменитого сыщика или его курительная трубка, а умные глаза, как ни старайся, не сделаешь и не сыграешь, если ума нет...
- Тонкая лесть, - улыбнулся известный детектив, - но оттого не менее приятная. Кстати, хотелось спросить, пока это чистое любопытство любознательного человека: где вы держите свою Volvo-XC70? Ведь вы проживаете в таком районе, где гаражей поблизости нет.
Посетитель замялся.
- Понимаете ли, не так далеко от меня находится гостиница "Россия", там есть платные стоянки. А откуда вам, собственно, известно о моем "Volvo"?
- Это очень просто! - начал серьезно объяснять Холмский. - К вашей дубленке пристало несколько ворсинок от обивки кресел автомобиля. А я как раз недавно выпустил монографию о разнице ворсинок обивки разных автомобилей, где исследовал около 300 наиболее популярных обивок. Для опытного глаза разница в обивке автомобиля "Мерседес" и "Жигули" такая же, как между грушей и яблоком для обычного человека. У "Volvo" обычно бежевый ворс с мягкой шелковистой распушкой. Видите - вот несколько шерстинок с вашего плеча! - и он снял что-то невидимое с плеча Всеволода Борисовича.
Всеволод Борисович выглядел ошеломленным, как человек, под которым рухнули его твердые жизненные устои.
- Невероятно! - только и смог сказать он. - Ворсинки на дубленке! Никогда бы не подумал. Однако, как бы там ни было, но марку моего автомобиля вы указали абсолютно точно! Даже обивка салона именно бежевая.
Глядя на обескураженную физиономию гостя, Холмский не выдержал и расхохотался.
- Ну, пошутил, пошутил! Простите меня за такую шутку. Но в моей шутке есть большая серьезная мысль. Этим я хотел сказать вам, насколько изменились методы расследования детективных дел. Сегодня, все-таки, двадцать первый век! И наступило такое неудобное время, дорогой Всеволод Борисович, когда уже почти все обо всех известно. У меня имеется компьютерный диск от Горбушки, с информацией обо всех жителях Москвы, и я не поленился его посмотреть. Вопрос только в его актуальной поддержке. Новые технологии!
- Да уж! - изумленно протянул гость. - И что? Каждый желающий?...
- В буквальном смысле слова! Тайн становится все меньше. Но давайте ближе к теме нашего разговора. Что у вас за дело ко мне? Хотя, постойте... Я и сам могу сказать кое-что об этом. Проживаете вы на Ильинке... Это Центр. Очевидно, квартирный вопрос. Недобросовестные предложения?
Всеволод Борисович разгоряченно взмахнул рукой.
- И да и нет! В последнее время вокруг меня стали твориться какие-то непонятные вещи. Я обеспокоился. А поскольку я являюсь постоянным клиентом Валерия Александровича, - здесь он отвесил галантный поклон в сторону Борисова, - то в течение наших общих продолжительных терапевтических сеансов я ему это все и рассказал. А он, в свою очередь, любезно предложил мне вашу помощь.
- Ну, давайте же, тогда рассказывайте!
- Сначала пару слов о недобросовестных предложениях насчет квартиры. Дело обстоит как раз наоборот. Несколько лет назад, во время разгула безконтрольного своеволия в министерстве внутренних дел, мне действительно несколько раз прозрачно намекали, что квартиру я занимаю не по рангу, и предлагали различные варианты "обмена", но, слава Богу, времена эти уже закончились, и меня оставили в покое. И вот недавно на мою квартиру появился новый назойливый покупатель. Предлагает в полтора раза больше, чем самые высокие коммерческие предложения. Когда я после мучительных раздумий все же отказался - он от меня все равно не отстал. Покупатель объясняет это прихотью заказчика - мол, очень богатый иностранец, он де хочет жить непременно с видом на Кремль. А из окон моей квартиры Кремль действительно виден, и весьма неплохо. Но мне очень не хотелось бы менять квартиру. И совсем не из-за пресловутого вида на Кремль. Понимаете ли, я, господа мои, вырос в этой квартире, в ней прошло все мое детство...
- Понятно... Дальше! - бросил Холмский.
- После моего отказа мне предложили половину этих денег и в придачу квартиру в этом же доме - но другой подъезд, менее парадный. Как-то это все было необычно. Было в этом что-то загадочное... Далась же им моя квартира!... Я чувствовал в этом какой-то подвох, смысла которого не понимаю и сейчас. Есть какое-то интуитивное ощущение, что меня хотят надуть. Но я не пойму как.
- Пока особых загадок я лично не вижу, - заметил Холмский. - За последнее время в стране появилось много богатых людей, для которых вопроса денег не существует, и им хочется устроить свою жизнь сообразно своим прихотям и желаниям. Есть желание жить с видом на Кремль, и они хотят его удовлетворить. Все очень просто! Но, может быть, было еще что-нибудь, о чем вы забыли мне сказать?
- Да, - замялся гость. - В качестве одного из условий покупатель желает выкупить и всю обстановку в квартире. Мебель, люстры, книжные шкафы вместе с книгами - все должно быть оставлено в том виде, в каком оно сейчас есть. За это он дополнительно готов заплатить еще половину стоимости квартиры.
- Вы знаете, - промолвил Холмский, - сейчас мне пока не понятна причина ваших волнений. Есть покупатель, который, по вашему мнению, готов купить вашу квартиру с большой переплатой. Но в этом нет ничего особо удивительного, если он ценит деньги ниже своих удовольствий. Может быть, мы завтра с Валерием подъедем к вам и изучим обстановку на месте? Если вас это, все-таки, волнует.
- Именно этого я от вас и хочу! - с радостью воскликнул Всеволод Борисович. - Я очень рад, батенька мой, что вы хоть в каком-то виде беретесь за это дело. Очень рад!...
- Ну, это мы еще посмотрим, - пробормотал Холмский. - Нам бы нужно еще поговорить о комиссионных...
- Зная вас как человека исключительно честного, заранее готов на любые ваши предложения, - с готовностью произнес гость. - Мне важно с вашей помощью разобраться в этом деле...
2. Исследование квартиры
Квартира Всеволода Борисовича неожиданно оказалась довольно обширной. Она состояла из четырех больших комнат, не считая отдельных туалета, ванной и кухни. Борисов с Холмским изумленно озирали ее четырехметровой высоты потолки и двухметровой ширины коридоры. Окна прихожей, гостиной и кабинета выходили на шумную Ильинку, с видом на Спасскую башню, а спальня и подсобные помещения смотрели во внутренний двор, как им и полагалось. В каждой из комнат висели люстры, сделанные в едином стиле, которые отличались между собой только цветом хрустальных висюлек. В спальне была люстра изумрудная, в прихожей аквамариновая, в кабинете желтая, а в гостиной - цвета насыщенного рубина.
- Обыкновенные стекляшки, господа мои! - прокомментировал хозяин заинтересованный взгляд Холмского на одну из люстр. - В детстве мне все время казалось, что там могут быть драгоценные камни, и я тайком от родителей отнес несколько элементов люстр в ближайшую ювелирную мастерскую. Там мне сразу авторитетно сказали: обыкновенное стекло, хотя и высокого качества, с забавной имитацией огранки настоящих драгоценных камней. Производство Санкт-Петербургского фарфорового завода.
- А мебель? - спросил Борисов. - Чем именно мебель могла заинтересовать покупателя? Или, может быть, книги?
- Не знаю! - сдвинул плечами Всеволод Борисович. - Мебель нам досталась от предыдущего хозяина. Мне, понимаете ли, моя квартира перешла по наследственности от моего отца, Бориса Всеволодовича Захоржевского, царство ему небесное. Он был известным гидростроителем. Основное его достижение - это то, что он был вторым человеком на строительстве Асуанской плотины и ГЭС, в Египте. За это он получил академика и эту квартиру. До него в квартире проживал некий снабженец, которого как раз в это время упрятали за решетку и лишили всего имущества: проворовался. До снабженца квартира последовательно принадлежала двум чекистам, которых последовательно расстреляли еще при Сталине. А о более ранних хозяевах квартиры я не знаю ничего. Хотя нет - перед чекистами в квартире, кажется, жил какой-то знаменитый полярник, исследователь Арктики, но его имя и фамилию навсегда унесла от нас всепоглощающая Лета. Так вы спрашивали насчет мебели? Из интересной мебели, имеющейся в квартире, - вот этот четырехлапый немецкий бювар начала века, инкрустированный английский секретер конца XIX века и, пожалуй, еще кровати из финской березы в спальне, также примерно начала XX века. Мебель не ахти какая ценная и не в ахти каком состоянии. Плюс еще несколько венских стульев, но это уже совсем мелочь. Ну, и несколько картин, одна из которых - портрет неизвестного вельможи - наиболее интересная. Вы ее не могли не заметить. Она висит в гостиной, на ней изображен представительный мужчина в красивом старинном костюме, с печатной машинкой на заднем плане. Судя по всему, он торговал печатными машинками. Забавно, правда? Это какую гордость нужно иметь, чтобы просить себя рисовать с предметами своей торговли!
- И что еще более странно, так это то, что он облачен в шотландский придворный костюм эпохи Стюартов, а печатная машинка появилась только в конце девятнадцатого века..., - задумчиво сказал Холмский. - Да!... А какова может быть общая ценность всех этих вещей в квартире? Тысяч на двадцать тянет?
- Поболее, батенька мой, поболее, - горделиво ответил хозяин, - но не намного. Где-то тысяч пятьдесят. Так что покупатель хочет переплатить за нее в несколько раз. С одной стороны это подозрительно, а с другой - мне все равно жалко расставаться со своими вещами. Понимаете ли - вот, например, эти книги в книжных шкафах, - ведь они родные, они уже часть меня! Ведь, согласитесь, господа мои, не все можно продать даже за большие деньги. Дорогие сердцу вещи хочется оставить с собой.
Гости тем временем неспешно обходили комнаты и рассматривали их содержимое. В гостиной висел большой фотографический портрет отца хозяина на фоне пирамид и знаменитого Сфинкса, а в кабинете было полно разнообразных египетских безделушек: чернильный прибор с чернильницами в форме головы Анубиса, разнообразные скарабеи, пирамидки и бюст Нефертити.
- А вот эти все египетские штучки не могут быть причиной повышенного интереса покупателя к квартире? - с неподдельным интересом спросил профессора Холмский. - Может быть, здесь имеется нечто раритетное, имеющее большую стоимость в глазах собирателей древностей? Например, вот эта амфора с изображением истории царствования Тутанхамона? Ведь они строили плотину, следовательно, рыли громадный котлован, а там много чего могло найтись.
- Нет, нет! - весело засмеялся профессор. - Перестаньте и думать об этом! Все это дешевые туристические сувениры, и ничего более. Во время изготовления котлована под плотину действительно нашли многие интересные вещи, но на строительстве постоянно присутствовали представители египетской археологической полиции, и все найденное тотчас забиралось в музеи.
- Но все-таки, - не сдавался Холмский, - может быть, что-то ускользнуло от их бдительного ока, и отцу удалось вывезти один-два ценных предмета.
- Это исключено! - категорически заявил профессор. - Это исключено потому, что этого не может быть. Кроме археологической полиции там еще был и тщательный таможенный контроль. Но главное не это, а сам отец, невероятной честности человек. Он никогда бы не позволил себе опуститься до мелкого воровства.
Разочарованный Холмский продолжил обследование квартиры и вскоре обратил внимание на свежие прямоугольные пустоты на внутренней стороне каждой из дверей в комнаты. Такое было впечатление, что там еще недавно было что-то прикреплено - дерево было не закрашено и даже не успело покрыться вездесущей пылью.
- Ах, да! Там до недавнего времени были прикреплены медные таблички, - воскликнул профессор. - О них-то я вам и позабыл сказать. Это была интересная достопримечательность нашей квартиры. Я не говорил о них только потому, что они не имеют никакого отношения к делу о покупке. Понимаете ли, недели две назад в квартиру забрались воры, похитили кое-что по мелочам, и эти таблички тоже. Я грешу на воришек цветного металла. Вы же знаете, с этим делом в стране творится настоящее безумие. Тонна меди стоит более двух тысяч долларов!
- Как знать, имеют ли они отношение к этому делу или нет! - пробормотал Холмский. - Никогда не знаешь, где найдешь, а где потеряешь... И потом... и потом такие вещи ни с того, ни с сего не происходят. Не было ли у вас незадолго перед кражей какого-нибудь неожиданного посетителя - сантехника, представителя ЖЕКа, например?
- Совершенно точно, был посетитель! Приходил служащий жилконторы, очень вежливый молодой человек, просил дать ему возможность заново замерить площадь комнат. Видите ли - данные у них еще довоенные, тогда размеры точно не указывали, а сейчас хозрасчет, каждый дополнительный сантиметр должен быть на учете...
- Прошелся и замерил размеры всех комнат, что-то веселое сказал о медных табличках, - в тон хозяину участливо произнес Холмский, хотя в его глазах блеснули озорные искорки легкой издевки.
- Да, - не замечая иронии Холмского, продолжал хозяин, - замерил размеры, проверил тип системы отопления, правильность показаний счетчика, и сказал о табличках, что тут, наверное, когда-то жили веселые люди, которые умели украсить свое жилище.
- Понятно. Можно ли тогда поподробнее о табличках? В милицию, кстати, о краже сообщили?
- В милицию-то я сообщил, да толку с этого будет, как я понимаю, мало. Кража копеечная - стащили только таблички, медный таз для варки варенья, и больше ничего не тронули. Таких краж в городе - по сто штук на дню, милиции некогда с ними разбираться. Теперь о табличках. Их было ровно четыре, по одной в каждой комнате. На каждой табличке был изображен лев с определенным цветком. В прихожей был лев с бледно розовым тюльпаном, в гостиной лев с алой розой, в кабинете лев с подсолнечником, а в спальне - лев с буйным зеленым чертополохом. Согласно оттенку цветов на табличках в комнатах были соответствующего цвета люстры, обои и даже мебель.
- Что-то масонское? Все эти таинственные львы, цветы..., - ввязался в разговор Борисов.
- Не знаю! Вряд ли. По мнению моего отца в этих рисунках символически была изображена вся жизнь человека. Человек рождается и для него наступает счастливейшая пора - детство и юность. Тюльпан - символ весны и этой юности. Затем человек вступает в свою зрелость, это пора приносить плоды и сеять свои семена. Символ этой поры - подсолнечник. Потом наступает старость, это осень человеческой жизни, и ее символ - чертополох. Дальше человек умирает. Но это - только смерть тела, душа же его вечна, и ее символ - роза. И в каждую пору своей жизни человек должен помнить, кто он, где он находится и что ему предстоит. И эти таблички хозяин повесил для напоминания - себе и своим домочадцам об этом. Мне кажется, что это просто нарядная бытовая символика, без всякой примеси мистицизма. Я даже твердо уверен, что это так... Я, понимаете ли, профессионально занимаюсь этнологией - это наука, изучающая этносы. И один из главнейших вопросов в этой науке - это вопрос соединения удобства культуры с древним изяществом. Почему наше истинное художество не спускается к предметам обихода, как это было раньше? То, что делается в последнее время в этом направлении, совсем меня не удовлетворяет. Редкие жалкие попытки всегда отдают игрушкой, очень красивой, но фантастичной. Взять ту же Хохлому или Палех, которая давно перестала быть обычным предметом обихода, которую теперь делают исключительно на потребу иностранцам. Да плевать нам в конце концов на всех этих иностранцев - для себя делать нужно, свой собственный быт украшать! Куда делась художественная форма столов и стульев, разнообразных резных шкафчиков с затейливыми узорами, имеющими глубокий жизненный смысл? Раньше каждый бытовой предмет был украшен определенными символами и был исполнен некоего глубокого внутреннего смысла... Наверное, в этом виновато наше безбожие и тот наглый образ жизни, главным тезисом которого является утверждение, что человек - это венец природы. Никакой он не венец, он природе всей конец, прошу прощения за грубоватый каламбур. Раньше это все базировалось на сложной и красивой славянской мифологии, связанной с культом солнца...
- Но почему на табличках везде был изображен лев? - спросил Борисов. - Ведь это как-то не в традициях русской мифологии. Львы, как известно, у нас не водятся.
- На них был изображен не лев, а мифологическое существо, похожее на льва, з_в_е_р_ь у_ж_а_с_н_ы_й, символ законов всемогущей Прави, если хотите. А оно как раз в традициях древнего русского орнаментализма. Вспомните каменные росписи храма Покрова на Нерли, что под Владимиром. Там в качестве ритуального фантастического животного изображен подобный лев. Почему же, все-таки, именно лев? Потому что культ солнца, а лев с его желтой гривой наиболее близко персонифицирует солнце, его мощь и силу, его божественное значение для жизни людей. Но вы правы, здесь, возможно, традиции русского орнаментализма и не причем. Может быть, это просто была прихоть первого хозяина квартиры, своего рода наивный примитивизм. Это теперь уже трудно установить.
- А таблички действительно были медные? - засомневался Борисов. - Может быть, они были золотые, но покрыты медным напылением для сокрытия?
- Медные, конечно! Вне всяких сомнений. И как предметы антикварные они также не представляли собой особой ценности. Была, правда, в табличках еще одна загадка, но вряд ли их стали красть именно из-за этого. Ведь об этом, кроме нас, в семье, никто больше не знал!
- Загадка? - глаза у Холмского сразу вспыхнули и загорелись ярким кошачьим огнем неподдельного интереса.
- Да это не имеет отношения к продаже квартиры, - вяло махнул рукой хозяин. - Лет пятнадцать-двадцать назад во время очередного ремонта квартиры обнаружилось, что с обратной стороны табличек выгравирован какой-то загадочный текст. Отец над его расшифровкой поломал голову несколько недель и забросил это неблагодарное дело. Я по молодости тоже пытался... Но также безуспешно... Все абракадабра какая-то получалась...
- А вот это уже как раз по моей части! - энергично сказал Холмский. - Ну-ка, показывайте мне ваши таинственные тексты! А я уж придумаю, что с ними можно поделать.
Хозяин неохотно прошел в кабинет, со звонким щелчком открыл старинный английский секретер, и после долгих поисков по его многочисленным полочкам и тайникам извлек из него пожелтевший от времени листок бумаги. На нем были написаны четыре фрагмента зашифрованного текста с надписями, какой именно табличке каждый из фрагментов принадлежит:
1.Лев с тюльпаном 2.Лев с подсолнечником
gjlakdsjvn'yususwoifdpodpri glaqsxmnjfudhyqrwuepoir,mkalp
kaskllkogolrsnsapouicnkjalsd pap,snnknejhjllalkalhbozloiuo
lfprfeg'eeidnop'oppersisljkje lf'plasfauuonmcnskjsofrpfruhu
ckpalskcmtjdoiryqpeepdojaskia ckpapmeaurumfkn'flknaelknfdqek
dblkjatlantidafelkgfwlekgnlkkn dnlknsaqlkdieoiwqhefonowqhqo


3.Лев с чертополохом 4.Лев с розой
gjnjvjrckfdyjujhjlfcn.fhnjd gljhteverumpixkdsjsksleofopgl
lfjnrhjtnujcgjlmnjkmrjnt,t'nb lfpatiberiuseuewyqfqieqoehdju
ckjdfdctcdjtcjcnjzybtzgthtdtk ckkjspateryvcuahauydgwgwufd,s
dbpevhelsrjnjhstcghznfysdk.cnht dbmxkskabfumagnumfdgfhlsqwufk
djpmvb;nbrfvybbdkfltwqbvb djoidiviqedncbzonkilpmjsd
- Да! - восхищенно протянул Холмский, буквально впившись острым взглядом в содержимое пожелтевшего листа. - Чрезвычайно интересно! Листу бумаги будет, пожалуй, около двадцати лет - текст написан еще перьевой авторучкой... Бумага альбомная, раньше продавали такие детские альбомы для рисования... После такого поворота событий я готов взяться за эту работу. Об оплате мы еще успеем поговорить. Мне можно забрать этот листок с собой?
- Конечно, конечно, господа мои! Тем более, что без самих табличек теперь эти тексты вряд ли будут кому интересны...
- Но тогда мы, пожалуй, уходим, и я свяжусь с вами в ближайшее время, как только расшифрую эти тексты.
- Если их вообще удастся расшифровать! - пессимистично добавил хозяин.
- Нет никакого сомнения, что я справлюсь с этим, не будь я Александр Холмский. Мне кажется, этот шифр не должен быть слишком уж головоломным. Видали мы кое-что и пострашнее этого.
3. Торжество духа над материей
Уже по пути домой Борисов спросил Холмского:
- Как думаешь - сложная шифровка?
- Пока непонятно, - задумчиво отвечал Холмский. - Если это простейший шифр "один-в-один", когда один оригинальный символ текста кодируется другим, то это несложно. Такая шифровка была, например, в известном рассказе Эдгара По "Золотой жук". Для отгадывания данного вида шифра принципиальна только общая масса текста, которая не должна быть ниже определенного предела. А здесь она вполне достаточная по объему.
- А если это не тот случай?
- Иначе возможна масса вариантов, от довольно простых до самых сложных. Но я не думаю, что автор этой шифровки был знаком с тайными принципами кодирования средневекового алхимика и герметика Николя Фламеля. Ведь последнему пришлось скрывать от своих современников ни много ни мало тайну философского камня, формулу которого ему удалось изобрести...
Весь вечер этого же для Холмский посвятил расшифровке загадочного текста. Через несколько часов он вышел из своего кабинета довольно обескураженным.
- Честно говоря, я думал все будет значительно проще.
- Что, крутехонько, "батенька мой"? - рассмеялся Борисов, произнеся последнюю часть фразы воркующим голосом профессора. - Да, "понимаете ли", это вам не фунт сушеного изюма, "если хотите".
- Да уж! - прокашлялся Холмский, словно у него неожиданно запершило в горле. - Что-то здесь неправильно, а что - я пока не пойму. В тексте трех фрагментов я обнаружил слова, написанные латиницей прямо в лоб: "atlantida", "aurum" и "magnum". Слова, кажется, написаны по латыни, но это вовсе не обязательно - они в любом языке будут иметь точно такое же написание, даже в русском. То ли эти тексты действительно относятся к загадкам исчезнувшей Атлантиды, то ли это какой-то замысловатый фокус шифровальщика...
- Ты намекаешь на то, что шифрованные таблички - это загадочные эзотерические тексты или апокрифы некоего Древнего Знания? - уже своим обыкновенным голосом спросил Борисов
- Ничего я не намекаю. И вообще - трезвей меня вряд ли кто мыслит во всей поднебесной. Но, согласись, какая странная фантазия вплетать в шифрованное письмо незашифрованные слова!
- Позволь тогда уж и мне блеснуть своей небогатой эрудицией. Аккурат недавно я перечитывал роман Конан Дойла "Долина ужаса". Черт его знает, что меня потянуло его читать! Как обычно, странное стечение обстоятельств: мимолетное настроение, случайный взгляд, брошенный на книжную полку... От каких прихотей капризного случая порой зависит наша жизнь... В самом начале романа знаменитый сыщик сталкивается с цифровой шифровкой, в которую вставлены несколько обычных слов, на обыкновенном английском языке. Как потом оказалось - это имя персонажа и название замка. Этих слов просто не нашлось в справочнике, который использовался для кодирования. Здесь может быть аналогичный случай.
- Судя по тому, что текст написан без пробелов, он закодирован именно посимвольно, иначе это были бы координаты некоторой матрицы в каком-то условном пространстве. Например, пары номеров страниц и порядковых номеров слова на этой странице, как в приведенном тобой примере. Но автор по каким-то своим соображениям не стал кодировать отмеченные мною слова. Зачем? Чтобы на них обратили внимание. Это Знак! Эти слова должны что-то указывать тому человеку, которому они предназначены. Случайным образом в кодированном тексте эти слова появиться не могли... Правда, есть еще одно соображение. Здесь мне вспоминается такой мысленный эксперимент: если обезьяну посадить за печатную машинку и заставить ее печатать, то с какой вероятностью она напечатает строку стихотворения Пушкина "Я Вас любил, любовь еще, быть может, в моей душе угасла не совсем..."? Оказывается, обезьяна должна непрерывно молотить тридцать тысяч лет, чтобы одной из ее строк с приличной вероятностью оказалась именно эта строка. Все это математически верно. Но! Тут есть одно важное Но! А какова вероятность того, что, печатая случайные символы, мы напечатаем хотя бы одно осмысленное слово? Оказывается, она довольно большая. И чем короче слово, тем больше его вероятность. Например, в имеющемся у нас тексте мелькает слово "leo", которое я серьезно даже не рассматриваю из-за указанной причины. Я только что проделал такой эксперимент - я на своем компьютере печатал буквы случайным образом, и смотрел, сколько осмысленных слов там попадается. Не так уж и мало! Там оказалось и "leo", и еще кое-что, не менее осмысленное...
- Но в нашем случае это не проходит, - сказал Борисов. - Потому что вероятность встретить три довольно длинных осмысленных слова в трех коротких фрагментах ничтожно мала. А если это так, то законы распределения случайностей здесь не властны, здесь должно быть что-то другое. Тарабарщина какая-то получается!
- И я думаю также, - серьезно кивнул Холмский. - С другой стороны - это похоже на четыре коротких стихотворения из пяти строк каждое. Может быть, что-то из античных авторов, написанное гекзаметром. Рифмы не заметно, как это и должно быть в величественном античном размере, но, возможно, они написаны белым стихом. Правда, если рифмовать так, как это делает Андрей Вознесенский, например "закат" и "случилось так", то рифмы в шифре и не заметишь.
Некоторое время собеседники молчали. Холмский встал, подошел к книжной полке, набил и зажег курительную трубку.
- Может быть, это, все-таки, масоны? - задумчиво заговорил Борисов. - И на табличках древние заклинания масонские? Темная штука, эти масоны... Опять же, эти львы с растениями. Неспроста это. Говорят, в 19 веке масонство было сильно развито среди русских дворян. Да и ты, к тому же, чего-то там читал с утра на эту тему...
- Не знаю, не знаю... - пробормотал Холмский, внимательно вглядываясь в листок с шифрованным текстом. - И как я раньше этого не видел!
- Что? Нашел ключ к разгадке?
- Нет. Здесь есть еще одна странность... В тексте четвертой таблички, "Лев с розой", я увидел еще два незашифрованных слова, "tiberius" и "pater". Вместе с уже имеющимся там словом "magnum" получается сущая дикость. Либо это явно ложный след, либо нечто, не поддающееся моему искушенному разуму, то есть в любом случае это нечто нерациональное. А как логическими рассуждениями и рациональным мышлением можно понять нерациональное? Хороший вопрос! Из серии "как найти порядок в абсолютном Хаосе?" Но... Но весь фокус в том, что абсолютного хаоса не бывает, это просто красивая абстракция. Надо только увидеть его, этот божественный порядок, в кажущемся беспорядке окружающей нас жизни...
При последних словах Борисов заметно оживился.
- Так порядок здесь есть, и вполне определенный! Посмотри сам: в первой табличке упоминается Атлантида, во второй "aurum", то есть золото, дальше идет темная третья табличка, на которой нет ни одного указанного слова, и потом в четвертой указан римский император Тиберий великий, при котором распяли Иисуса, духовного пастыря христиан. Это же краткая история нашего мира! Возможно, здесь изложены какие-то повторяющиеся во времени универсальные законы, как на знаменитой "Изумрудной Скрижали", и стоит только расшифровать эти тексты, как мы узнаем все - что было и что будет!... Может быть, это какая-то новая, не известная ранее Скрижаль, Скрижаль Холмского, которую назовут так в честь ее первого расшифровщика...
- Постой, постой! Я, кажется, ухватил главную мысль за ее скользкий хвост. Вернемся еще раз к имеющимся фактам. Первое: идея профессора насчет того, что эти таблички являются, как он выразился, "нарядной бытовой символикой" - чепуха. Тогда там вся квартира была бы разукрашена подобными образом, а этого нет. Следовательно, таблички исполнены какого-то другого внутреннего смысла. Это раз. На трех табличках из имеющихся четырех имеются осмысленные слова, а на оставшейся, третьей, их нет, следовательно, дело, скорее всего, именно в ней. Это два. Дай-ка я еще раз взгляну на нее попристальнее!... Ага! Вот оно! Может быть, именно в этом и дело...
Холмский поднес пожелтевший листок с шифровками поближе к своим глазам.
- Ну да, так оно и есть! Понимаешь, я уже неоднократно говорил тебе о своей феноменальной фотографической памяти. И я вижу здесь знакомую комбинацию символов на третьей табличке, вот она, три символа в конце второй строки - " 'nb ". Возможно, если бы она стояла где-то в середине текста, я и не обратил бы на нее свое внимание. А так я знаю, что это. Когда я печатаю на компьютере свои математические статьи, то мне постоянно приходится переключать регистр клавиатуры с латиницы на кириллицу, потому что я то набираю уравнения, то печатаю сопровождающий их текст. Мне все время приходится это делать, я в сердцах искостерил святых Кирилла и Мефодия на чем свет стоит за изобретение ими своей азбуки. Нет бы просто взять латинские символы, как в Польше, - мы бы теперь горя не знали! И вот однажды я не переключил с латиницы на кириллицу, и по инерции продолжил набирать латиницей русские слова "эти уравнения", то есть вместо них я набрал "'nb ehfdytybz". А теперь сравни то, что я указал в зашифрованном тексте и мою последнюю запись!
- Да это слово "эти", набранное латиницей!
- Да! Пока это еще только версия, потому что слово короткое, и могло затесаться случайно, о чем мы только что говорили. Но ведь это легко проверить! Пойдем со мной!
Холмский и Борисов возбужденно и шумно проследовали в кабинет Холмского, где Холмский сел к компьютеру и попросил ему диктовать символы из третьей таблички. Через минуту на экране монитора перед ними появился расшифрованный текст:
Потомок славного рода Стюартов
Да откроет Господь только тебе эти
слова Все свое состояние я перевел
в изумруды которые спрятаны в люстре
Возьми жти камни и владей ими.
- Интересно! - воскликнул Холмский. - Ты посмотри: здесь есть даже опечатка, в последней строке! Как после этого не поверить в подлинность этого текста?
- Но что все это может значить? Почему не разгадываются остальные три медных таблички?
- Остальные три таблички - это обычная дымовая завеса, которой пытались укрыть от чужих глаз истинно значимый текст. Кстати, великолепная идея! Три фрагмента как попало набранной галиматьи ни один гений не расшифрует, потому что расшифровывать там нечего. И это еще надо догадаться, что информация имеется только на одном фрагменте, а на остальных ее нет!
А значить все это может только одно: в этой квартире спрятано то, что мы уже разгадали. Поэтому надо срочно связаться с хозяином квартиры и предупредить его о возможном наличии драгоценностей в его квартире. Если таблички украдены не случайно, их могут уже расшифровать, и тогда возможны самые кровавые варианты развития событий, вплоть до убийства.
- Да, поехали сейчас же к нему, - согласился Борисов. - Чем черт не шутит! Возможно, в этом вопросе каждая секунда дорога! Будем потом казнить себя за свою медлительность.
4. QWERTY
Некоторое время в Холмский и Борисов ехали в такси молча. Каждый думал о чем-то своем. Они сидели на задних сиденьях, Холмский, как всегда, слева.
- Кстати! - вдруг спохватился Борисов. - А кому должны по праву принадлежать эти сокровища? Нынешнему хозяину, наследникам автора шифрованного послания или первому их нашедшему?
- А что это тебя так взволновало? - рассмеялся Холмский. - По положению о кладах нашедшему полагается половина стоимости клада, остальное забирается в пользу государства, если нет доказательств собственности. А написанный текст вряд ли можно считать правильно оформленным завещанием. Так что нам конкретно вряд ли что обломится.
- А жаль! Чувствовать себя единственными обладателем такой чудесной тайны, и никак не воспользоваться этим преимуществом! Поистине дьявольское искушение!
- Я думаю, примерно то же самое ежедневно чувствует служащий крупного банка, запирающий на ночь громадный сейф с тысячами золотых слитков, так призывно и маняще поблескивающих ему со своих заветных полочек, укрытых черным бархатом. Желтое, тускло блестящее золото на черном бархате - а! Красиво, черт меня побери!
- О нет! Разница большая! Во-первых, там учет и контроль, который невозможно обмануть, а, во-вторых, у него это каждый день, а у нас единственный раз в жизни.
Едва зайдя в квартиру, Холмский тотчас огорошил профессора вопросом:
- Так в какой вы говорили комнате висела медная табличка с изображением льва с чертополохом? В спальне?
- Да! Именно в спальне! А что?
- Пойдемте-ка, уважаемый профессор в спальню, и давайте попристальнее взглянем на висящую там люстру.
- Не может быть! Вы расшифровали текст!
- Да! И там сказано вот это! - Холмский протянул профессору листок с записанным расшифрованным текстом.
- ...рода Стюартов... изумруды в люстре... - шепотом читал хозяин. - Невероятно! - уже громко воскликнул он. - Кто бы мог подумать! В этой квартире сменился десяток хозяев и несколько поколений живущих, я сам вырос в этой квартире, и никто из нас не догадался, что над его головой может быть сокрыт настоящий клад! Боже мой! Как я в детстве грезил найти какой-нибудь клад...
- Профессор! Лирику и философию оставляем на потом, может быть этот клад уже давно найден, и там ничего нет. Так что давайте сначала убедимся...
- Верно, верно, господа мои! - вскричал профессор. - В ванной комнате у нас хранится специальная складная лестница, с помощью которой мы ухаживаем за люстрами. Вы ведь сами видите - с четырехметровыми потолками до них с табуретки не достанешь!
Все шумно направились в ванную, потом шумно устанавливали лестницу, потом на лестницу забрался Холмский. Он достал из карману свою любимую десятикратную лупу и принялся внимательно изучать зеленый стеклярус. Борисов с хозяином, затаив дыхание, держали с двух сторон лестницу.
- Ну, что? - время от времени нервно спрашивал нетерпеливый Борисов.
- Пока ничего! - отвечал Холмский. - Vitrum vulgaris.
- Стекло обыкновенное! - прокомментировал снизу Борисов.
- Это видно по сетчатке мелких трещин, - продолжал сверху Холмский, - которыми покрылось стекло за долгое время. Камни не подвержены такому тлетворному влиянию веков... А почему несколько элементов стекляруса отсутствует? Раз, два,... Конкретно семь штук.
- Сейчас это уже трудно установить, - отозвался снизу профессор. - По семейным легендам во время ареста последнего проживающего в квартире чекиста здесь произошла перестрелка, и одна или две пули попали в люстру.
- Хорошо бы, чтобы это было именно так, чтобы отсутствующие элементы не оказались теми самыми изумрудами, которые мы разыскиваем. Поскольку я весь стеклярус исследовал, придется вскрывать медные полости направляющих обручей. Другого варианта, где могут быть указанные драгоценности, я не вижу!
- А если мы там ничего не обнаружим, - заволновался профессор. - Мы же изуродуем дорогую антикварную вещь!
- Здесь воля ваша, профессор, - покладисто согласился Холмский. - Если вы скажете "нет!", то мы тотчас прекратим свои варварские исследования.
- Нет, нет! То есть я имел в виду "да!". Давайте продолжать. У меня никаких нервов не хватит, если мы сейчас оставим свои попытки...
В это время в квартиру требовательно и властно забарабанили. Затем стуки прекратились, и непрерывно зазвенел звонок, буравя ушные перепонки пронзительным звоном.
- Принесла же кого-то нелегкая! - в сердцах выкрикнул профессор. - Соседи что ли явились с очередным скандалом? Надо посмотреть, кто же там пришел.
- Кто там? - насторожено спросил он, подойдя к двери.
- Профессор Захоржевский? Откройте, милиция! Убойный отдел.
- Что вам нужно?
Профессор поспешил открыть дверь. Холмский в это время стоял на лестнице под люстрой и принялся тотчас кому-то приглушено звонить по мобильному телефону. Борисов остался держать лестницу. В квартиру вошли трое, все в гражданском. Двое из них жестом профессионального фокусника показали хозяину свои служебные удостоверения и так быстро убрали их, что рассмотреть документы не было никакой возможности. А третий, как увидел профессор, был в наручниках. Он спокойно принялся разглядывать профессора и его квартиру.
- Это вы Всеволод Борисович Захоржевский? - грубовато и властно спросил старший из милиционеров.
- Я!
- Этот человек собирался сегодня ночью ограбить вашу квартиру! - сказал старший и показал на человека в наручниках. - А на его совести как минимум одно убийство.
- Этто ешшо нато токазат, - с заметным прибалтийским акцентом спокойно заметил человек в наручниках.
- И докажем, голубчик, еще как докажем! - выкрикнул младший милиционер.
- У фас нитшего нет, - с презрением сказал обвиняемый. - Я есть эстонский граштанин...
- А что он у меня собирался грабить? - недоуменно спросил профессор. - У меня кроме книг и громоздкой мебели в квартире нет ничего интересного...
- Фот именно! - сказал обвиняемый и торжествующе посмотрел на сопровождавших его милиционеров. - Фы отвечать са произфол! Это есть межтунаротный скантал...
Милиционеры в это время коротким острыми взглядами осматривали квартиру и, наконец, заметили в ней еще двоих присутствовавших.
- А это, простите, кто у вас? - недовольно спросил старший.
- Это..., - начал мямлить профессор, не зная как удовлетворительно объяснить ситуацию. Не говорить же этим милиционерам, в самом деле, что это сыщики, которые ищут изумруды в люстре!
- Мы приятели Всеволода Борисовича, - продолжил за него уже спустившийся с лестницы Холмский. - Пришли в гости и заодно вот люстру ему помогаем починить. Забарахлила чего-то, понимаешь... А одному на такой верхотуре неудобно.
- Да!.., - оживился профессор. - Люстру вот мне помогают чинить...
- Ну, тогда ладно, - пожевал губами старший. - Тогда, я думаю, они нам не помешают. Наоборот, нам как раз понятые нужны.
- А у вас что? - следственный эксперимент? - робко спросил профессор.
- Вроде того, - обаятельно улыбнулся младший. - Ведь этот убийца наплел нам тут такого...
- Но... позвольте! При чем здесь моя квартира? - тревожно спросил профессор.
- Пять минут. Проясним одно обстоятельство и тотчас же вас покинем с извинениями и благодарностью, - напористо заговорил старший. - Видите ли в чем дело. Этот наглец утверждает, что в вашей квартире спрятаны сокровища его прадеда, купца первой гильдии Ивана Григорьева...
- Но какое нам, собственно, до этого дело? - довольно холодно осведомился Холмский. - Не будете же вы на этом основании обыскивать квартиру. Как же быть с неприкосновенностью жилища? Или, может быть, у вас есть ордер на обыск?
- Зачем же так официально, товарищ? - с обаятельной улыбкой отвечал младший. - Нам не нужно делать обыск всей квартиры, потому что преступник говорит, что он может точно указать местонахождение драгоценностей.
- Допустим, что это и так! - все так же холодно продолжал Холмский. - Но что вы хотите? Допустим, мы найдем драгоценности - вы только за этим сюда и пришли, чтобы найти их и отдать хозяину квартиры?
- Ну вот, хотели как лучше, а получается, как всегда! - с притворным разочарованием и досадой запричитал младший. - Да! Представьте себе, что мы пришли сюда из лучших побуждений - отдать хозяину этой квартиры его сокровища! Потому что если мы этого не сделаем, то он так и умрет в неведении, не зная, что они находятся у него под носом!
- А если мы, все таки, будем против? - вел свою линию Холмский.
- А если вы будете против, - то один из нас сейчас же пойдет за официальным ордером на обыск. Потому что по имеющемуся законодательству если законность собственности найденного клада не установлена, то половину его стоимости должна принадлежать государству, на охране интересов которого мы находимся. А второй из нас останется сторожить свидетеля и квартиру, чтобы вы не унесли драгоценности, потому что вы теперь о них знаете!
- Тогда мы точно против! - решительно сказал Холмский. - Идите за официальной бумагой!
- Мы и без вас уже знаем об изумрудах! - не выдержал профессор, - поэтому попрошу вас...
В квартире на несколько секунд зависла зловещая пауза. "Эстонец" посмотрел на профессора с неподдельным интересом. Остальные озадачено застыли.
- Так вот что они делали у люстры! - совершенно без акцента вдруг произнес мнимый преступник и зловеще выкрикнул: - Макс!
Старший, к которому он обратился по имени, стремительно выхватил револьвер и направил его на хозяина и двух добровольных сыщиков. - Тихо! И руки верх, чтобы я их видел. Одно неверное движение - и я стреляю!
Младший подошел к "эстонцу" и ловко расстегнул ему наручники. Тот потер затекшие кисти и подошел к профессору.
- А ты не врешь? Насчет того, что знаешь?
Профессор презрительно молчал.
- Ну, раз было произнесено слово "изумруды", то тайна, стало быть, действительно разгадана, - снова заговорил "эстонец". - И очень мне любопытно, как же это вы сделали, кто же это из вас такой головастый?
- С большой охотой удовлетворю ваше любопытство, - откликнулся Холмский, - если только вы разрешите опустить нам руки и сначала расскажете нам свою версию расшифровки табличек. Ведь у вас, кажется, есть на них какие-то фамильные претензии...
- Насчет рук - опускайте; я и так вижу, что вы кулаками махать не собираетесь. Что же касается моей истории...
- Вайно! - нетерпеливо крикнул ему тот, кого называли Максом. - Что ты перед ними сопли развозишь! Надо быстро забирать камни и сматываться.
- Погоди! Десять минут не спасут отцов эстонской демократии. Так вот, невольные слушатели мои! Прадед мой, Михаил Григорьев, действительно был негоциантом первой статьи, богатейший человек в Москве. Торговал он всем, чем угодно - и зерном, и нефтью, и ворванью... Но особая страсть у него была к технике. Первый автомобиль в Москве был его, на дирижаблях он летал, великому Уткину представления оплачивал. Очень любил печатные машинки, к ним у него была особенная любовь. У него было несколько магазинов, торговавших печатными машинками, и у него в доме их было штук десять разных. А проживал он в этих самых палатах - вон его портрет до сих пор на стене висит. Правда, тогда он занимал весь этаж...
- Раз уж такое дело..., - словно уговаривая сам себя, сказал профессор, - то почему бы и не спросить? Почему он на портрете в такой странной одежде? Все время хотел об этом узнать. Я ведь вырос в этой квартире.
- Я вам завидую. А в такой одежде он потому, что он потомок древнего шотландского рода, восходящего к самим Стюартам, королям Шотландии. Далекий наш предок, Джон Макгрегор, пришел служить царю Петру Алексеевичу, да так и остался здесь. Макгрегор - это по шотландски сын Грегора, поэтому очень скоро он стал называться Иваном Григорьевым, и так с тех пор и пошел наш род по Руси.
Когда настала революция, прадед припрятал сокровища, и надумал бежать. Да не успел, расстреляли его в конце восемнадцатого года. За все то хорошее, что он сам и его род сделали для этой страны. Только малолетнего его сына Ивана удалось увезти в Эстонию. И осталась у сына лишь память о его богатом отце да вот этот медальон, - рассказчик расстегнул рубашку и достал из-за пазухи плоский серебряный медальончик. - А на медальоне написано по латыни: "Найди свой дом и помни, кто ты!"
Прошло еще два поколения, и вот я, Иван Григорьев, законный наследник, решил найти свой дом. Я долго искал его, потому что мне мало было известно. Но я нашел его. Под личиной представителя ЖЕКа я побывал в этой самой квартире...
- Так это были вы! - возбужденно вскричал профессор. - То-то я смотрю, что есть что-то мне знакомое в ваших чертах. Особенно голос.
- Я, естественно, загримировался. Я увидел здесь портрет своего великого прадеда. Но я не знал, что и где надо искать. Однако я помнил слова на своем амулете: "... помни, кто ты!" А кто я? В первую очередь я потомок древнего шотландского рода. И когда я увидел медные таблички на дверях, и что одна из них с чертополохом - я понял Его указание, Его Знак мне. Чертополох - это символ Шотландии. Значит, мне нужна только эта табличка. Две недели назад, воспользовавшись отсутствием хозяина, мы взломали квартиру, и я забрал все четыре таблички. Остальные я взял просто на память о своем великом предке.
- Вам было легче. А мне пришлось поломать над этом голову, - заметил Холмский.
- Да, мне было легче, потому что я - НАСЛЕДНИК, потому что это МНЕ предназначалась эта табличка. Но это была только часть дела. Потому что надпись на табличке была зашифрована. Я неделю ломал свою голову над шифром, но ничего не получалось. Но мне снова помог мой прадед. Я ничего не знал о нем, кроме того, что он был богат и что он оставил нам свое завещание: "Найди свой дом и помни, кто ты!" Мой прадед был негоциантом и любил печатные машинки. Одна из них, самая современная по тем временам, до сих пор сохранилась в нашей семье. Это был последний писк моды - машинка со сменными литероносителями. Обратите внимание на картину - там на заднем плане изображена именно она! Вы такой, наверное, и не видели! На этой машинке можно было печатать разными шрифтами. И я подумал: мой прадед - не математик, не мог он использовать слишком мудреный шифр. Наверняка это было что-то простое, что было у него под руками. И я подумал - а что, если прадед просто поменял литероноситель? Напечатал обычный текст, но латинскими буквами? А потом приказал выгравировать зашифрованный текст на табличке. И так оно и оказалось! Но моя идея сработала только потому, что мне всю дорогу подсказывал мой предок! Так что теперь ваша очередь рассказывать...
- Вайно! Нам пора! - нетерпеливо выкрикнул старший.
- Еще пять минут, Макс... Итак..., - он обратился к Холмскому, - теперь ваша очередь рассказать свою историю.
- Мне просто повезло. Повезло в том, что раскладка клавиш клавиатуры печатной машинки, придуманная гениальным Кристофером Шолесом еще 130 лет назад, сохранилась в неизменном виде QWERTY (по начальным символам первой строки раскладки) до наших дней, и используется ныне в клавиатуре для компьютеров...
- Вайно! Ты как хочешь, а я полез за люстрой! - сказал Макс. - Так ты говорил, что это изумрудная люстра в спальне?
- Ну, зачем же ты полезешь туда один? - вдруг раздался чей-то голос от входной двери. - Мы тебе с удовольствием поможем! Один ты еще упадешь, разобьешься. Стоять, господа! Оружие на пол! И без всяких штучек!
В прихожую решительно ворвались человек пять в камуфляжной форме, в бронежилетах, с автоматами наперевес.
- Я говорил тебе, надо торопиться! - зло выкрикнул Макс "эстонцу" и с отчаянием бросил револьвер на пол.
- Все равно не успели бы! - сказал старший из появившихся. - Мы уже здесь минут десять возле двери слушали ваш увлекательный рассказ. Капитан Соколов, уголовный розыск. Привет Александру Васильевичу Холмскому и всей честной компании! Я вижу вовремя ты, Васильич, нас вызвал!
Далее было то, что и должно было произойти в таких случаях - арест преступников, поиск изумрудов в люстре. "Эстонец" Иван попросил, чтобы его оставили посмотреть на сокровища, в погоне за которыми он потратил столько усилий. Его просьба была удовлетворена. Проверка люстры показала, что в полости ее запаянного верхнего обруча находилось 12 крупных изумрудов. Пока снимали и разбирали люстру на части, Холмский подсел к "эстонцу" и кратко рассказал ему историю своих попыток расшифровать тексты с табличек.
5. Заключение
И в заключение мне хотелось бы рассказать вам, что сталось с участниками этой истории, и что стало с кладом. Наверное, вам будет это интересно.
Над эстонскими подданными Иваном Григорьевым и его подельниками состоялся суд. Суд приговорил Ивана Григорьева к одному году лишения свободы за организацию разбойного нападения на квартиру профессора. Но, учитывая небольшую стоимость похищенного (четыре медных таблички и медный таз), благородное заступничество хозяина квартиры и всемерную помощь подсудимого следствию, мера наказания ему была заменена на условную.
Его сообщников приговорили к десяти годам лишения свободы - за хранение и ношение огнестрельного оружия, за угрозу его применения, и, в третьих, что самое главное, за убийство своего подельника на Старом Арбатеь - помните, может быть, случай в начале рассказа? Подельник похитил у своих сообщников главную из четырех табличек и пытался самостоятельно расшифровать ее, за что и был убит горячими эстонскими парнями.
Стоимость драгоценных камней оказалась воистину баснословной. Все камни были признаны раритетными и были изъяты государством в коллекцию Алмазного Фонда. Согласно имеющегося законодательства, половина стоимости сокровищ была выплачена лицам, нашедшим клад, "если собственника определить невозможно или он уже утратил право на содержимое клада". Доказать же, что именно его прадед спрятал найденные сокровища, и что он имеет наследственное право на них, Ивану Григорьеву не удалось. Поэтому в силу вступила следующая формула распределения богатств клада, при которой "на вознаграждение имеют право и собственник земельного участка или иного имущества, где клад был сокрыт, и лицо, обнаружившее находку. Они совместно претендуют на получение вознаграждения в размере 50% общей стоимости клада. Вознаграждение распределяется между ними в равных долях, если только соглашением между ними не установлено иное". Некоторую формальную сложность дележа здесь представляло то, что шифровку с указанием местонахождения клада одновременно отгадали два человека. Однако все участники спора оказались людьми воспитанными, и им удалось договориться о делении причитающегося вознаграждения в "равных долях". Таким образом, хозяин квартиры профессор Захоржевский, эстонский гражданин Иван Григорьев, просивший называть его Джоном Макгрегором, и детектив Александр Васильевич Холмский получили равные суммы, эквивалентные стоимости двух крупных изумрудов из найденных двенадцати.
Кроме того, профессор передал Джону Макгрегору в безвозмездный дар некоторые предметы из его квартиры. В довесок к уже имеющимся медным табличкам, с которых каждый из оставшихся участников сделал себе копии на память, профессор отдал Магрегору картину с изображением его прадеда. Джон Макгрегор, в свою очередь, вернул профессору медный таз для варки варенья, который ради шутки и заметания следов он стащил из профессорской ванной во время охоты за медными табличками.
Узнав также, что Александр Васильевич Холмский является большим почитателем национального шотландского напитка - виски, Макгрегор в знак глубокого преклонения перед дедуктивными талантами Александра Васильевича подарил ему ящик знаменитого Glenfiddiсh Special Reserve Single Malt, произведенного в известной в Шотландии винокурне своего кузена "Олений дол" (Glenfiddiсh на шотландском наречии gael), и приглашал на экскурсию по заводам кузена. Холмский принял предложение с благодарностью. Стоило ли и говорить, что на этикетке бутылок подаренного виски одним из украшающих символов фамильного герба Грантов, владельцев винокурни, были два нераспустившихся бутона легендарного чертополоха?
И, кстати уж, о птичках. Для тех читателей, которые по причине своей занятости не успели еще ознакомиться с известными очерками Александра Васильевича Холмского о виски (по вине неразборчивой редакции довольно, впрочем, стесненными в своем тираже), сообщаем, почему именно неказистый чертополох был избран в национальные символы Шотландии. Согласно древних легенд, именно он, чертополох, однажды выручил скоттов, мирно спящих перед боем со скандинавами, которые делали постоянные набеги на разобщенных клановыми распрями соседей. Из соображений бесшумности скандинавы подбирались к лагерю скоттов босиком, и один из воинов наступил на колючий и шипастый чертополох. Острая и сухая заноза неожиданно вонзилась в босую ступню незадачливого скандинава. Крик, тревога - и вовремя проснувшиеся скотты победили. Как после это было не воздать дань почести славному чертополоху?

Тайны шекспировской трагедии
1.Роман и Юлия
К моменту начала этого расследования Борисов уже не проживал вместе с Холмским. Примерно год назад он женился и снял отдельную квартиру. Но у Александра Васильевича Холмского он по-прежнему старался бывать регулярно, потому что Холмский - удивительный собеседник.
Как правило, подобные визиты носили чисто дружеский характер, но иногда Борисов приносил ему очередное дело. Именно последнее случилось и на этот раз. Обычно их встреча начиналась неспешным чайным застольем, во время которого друзья обменивались последними событиями из своей жизни. Затем разговор переключался на политику, погоду и другие интересные новости из окружающего мира. И только после этого наступали минуты настоящих откровений, ради которых они и собирались вместе.
Но на этот раз все было по-другому. Едва дверь квартиры открылась, как под ноги Борисову с оглушительным звонким лаем выкатился карликовый мопс. Борисов инстинктивно замер.
- Не бойся! - засмеялся Холмский. - Он не кусается. Просто он очень игрив, и подобным образом выражает свой интерес к тебе.
- Да ты никак собаку завел! - ахнул Борисов.
- Не мог же я долго оставаться один, - оправдываясь, сказал Холмский. - С твоим отъездом мне стало ужасно одиноко без живого существа в квартире. Не с кем словом перемолвиться. Прошу, однако, знакомиться: мой "волкодав" Вилли. Полное имя для особо торжественных случаев - сэр Уильям.
- Это имеет какое-то отношение к Шекспиру?
- Конечно. Они оба родились в один и тот же знаменательный день.
- Шутишь! По-моему, ученые до сих пор спорят о точной дате рождения сэра Уильяма.
- В том-то и фокус, дорогой! - улыбнулся Холмский. - Следовательно, любой день я могу объявить днем рождения великого драматурга. Что я и сделал с большой радостью. Впрочем, я приверженец строгих правил, и днем рождения Вилли записано 23 апреля, как и уроженца старинного Стратфорда.
Затем Холмский внимательно взглянул на вошедшего Борисова и сказал:
- Несмотря на твою недавнюю простуду и то, что в последнее время ты весьма плотно занят на двух работах, я вижу, что тебя сейчас беспокоит что-то совсем другое. И я знаю, что пока ты мне об этом не расскажешь, ты не успокоишься. Так что давай, начинай. Только пройдем в гостиную и подсядем к каминчику. А по пути я еще и чайник поставлю. Вилли, дорогуша, не путайся под ногами!
Борисов чисто рефлексивно хотел было начать расспрашивать его о том, откуда это он знает о его простуде, двух работах и о плотной занятости, потому что сам он ему об этом не говорил, но вовремя спохватился. Сначала нужно было сделать то, зачем он сюда пришел.
- Да, ты, как всегда, прав: у меня к тебе важное дело. Я хочу рассказать тебе один необыкновенный случай.
Холмский невозмутимо потянулся к табаку на каминной полке. "Амфора"? "Captain Black"? Крепкий кнастер от "Holland House"? Нет, сегодня хотелось чего-то более тонкого, изысканного. А то, может, побаловаться "фамильным" табачком "Sherlock Holmes"? Наверное, в свете предстоящего разговора это будет лучший выбор.
- Все случаи в каком-то смысле необыкновенные. Но я слушаю тебя очень внимательно. Виски "Lagavulin"?
- На донце, пустить тепло по жилам. А то я с улицы немного того...
- Я именно это и имею в виду. Ах, какой божественный аромат! Аромат холмов, "где стоит старая мельница"!
- Я хочу рассказать тебе одну удивительную историю, историю краткой, но яркой жизни одной немолодой пары. Она, эта история, такова. Несмотря на свой далекий от первой молодости возраст, супруги Вронские были трепетно влюблены друг в друга со страстью первой любви Ромео и Джульетты. Так иногда бывает в почтенном возрасте, когда люди находят, наконец, то, что они искали всю свою жизнь. Юлии к этому времени было уже 45, а Роману на десяток лет больше.
Оба они были разведены и достаточно давно. У обоих дети, достаточно взрослые. Она все еще была хороша той сентябрьской увядающей красотой, которую особенно ценят некоторые мужчины. Он так же был все еще хорош собой: высокий, крепкий мужчина с широкими плечами и начинающейся проседью в волосах, с короткой, шкиперской бородой. История их встречи овеяна романтическими легендами. Он спас ее во время морской прогулки на катере, когда катер налетел на полузатопленный буй и начал тонуть. Это была прекрасная пара, в которой он был настоящим Рыцарем, а она его Дамой.
Они успели прожить вместе всего несколько месяцев. И вдруг она попадает в ужасную автомобильную аварию... Черепно-мозговая травма... Во всем виноват лихач-таксист, который погиб на месте. Но она остается жива, если это можно назвать жизнью. Она попадает в реанимацию и лежит в коме. Он уверен в благополучном исходе и ежедневно ходит к ней. Он приносит цветы и свои письма, в которых он рассказывает о своих чувствах к ней. Обращаясь к ней, он держит ее за руку, и иногда ему кажется, что она отвечает ему слабым пожатием в ответ. Но, возможно, это ему только кажется. На столик рядом с ее кроватью он положил книгу трагедий Шекспира, "Ромео и Джульетта". Возможно, потому, что она называла его "мой Ромео". Когда он приходил, он иногда читал ее вслух, эту книгу.
Но шли дни и недели, а ситуация все не менялась к лучшему, и скоро самой хорошей новостью для него была та, что ей не стало хуже. Теперь он больше надеялся на чудо. С течением времени он приходил к ней все реже, но по-прежнему весьма регулярно. В последнее время он приходил к ней пару раз в неделю, обыкновенно по средам и субботам. По субботам меньше врачей и обслуживающего персонала, и он мог долго говорить с ней, никому не мешая и никого не смущаясь.
Так прошло семь месяцев, как семь дней. Персонал уже привык к нему, как всегда привыкают ко всему постоянному, как привыкают к восходу солнца каждый день. Свет его веры и надежды на чудо были так сильны, что все окружающие верили в неизбежное выздоровление Юлии.
Но вдруг случается неожиданное - старик (говорят, за эти полгода он постарел на добрый десяток лет) внезапно умирает. И не просто умирает: он покончил с собой, закрывшись в своем гараже и включив двигатель автомобиля. Соседи рассказывают, что он постепенно шел к этому. С каждым днем его надежда все таяла и таяла, подобно крепкому зимнему снеговику под палящими лучами весеннего солнца. И вот - неизбежный финал!
Видимо, последние слова рассказчик произнес с большой горечью и печалью, потому что Вилли, тихо сидевший на коленях у Холмского, вдруг жалобно заскулил и посмотрел на хозяина большим печальными глазами, занимавшими половину его мордочки.
В течение всего рассказа Холмский молча сидел с трубкой перед камином и периодически пускал из нее ароматный дым. Когда Борисов закончил, Холмский молчал еще с минуту, как бы усваивая услышанное, а потом сказал:
- Валерий! Ты изложил мне эту душещипательную историю весьма поэтично. Но я пока не понял предмета нашего разговора. Может быть, ты хотел поговорить о самоубийцах, о том, почему в человеческом обществе существует так много людей, которые накладывают на себя руки? И о том, что это противоестественно человеческой природе? Например, церковь осуждает подобные действия.
- Возможно, и об этом стоит поговорить.
Холмский оживился и со словами "Уильям, извини!" встал с дивана, потревожив мопса со своих колен.
- С большой охотой поговорю на эту тему, потому что она давно занимает меня. Есть ли это особенность только человека? Способны ли на такой поступок животные? Вот непонятно: отчего выбрасываются на берег киты? Я думаю, что их поступок - это, все-таки, не самоубийство. У животных этого не может быть, потому что самоубийство совершают тогда, когда потерян смысл существования. Тоже, кстати, странная постановка вопроса: как будто он кому-то известен, этот самый смысл!
Но... по твоим потемневшим от нетерпения глазам я вижу, что эта романтическая история - это только начало того, о чем ты на самом деле хотел рассказать мне, только прелюдия к закрученному детективному сюжету. Дай-ка догадаюсь: он не умер, этот славный старик, он каким-то чудом остался жив, а?...
- Нет, к моему большому сожалению, он действительно умер. Но случилось другое чудо. Вероятно, они с женой были духовно связаны какой-то необыкновенной, мистической связью. Ибо в тот же самый момент, когда пришло известие о его смерти, его подруга Юлия проснулась. Она вышла из комы!
- Да! - воскликнул Холмский. - Вот это уже почти по Шекспиру.
- И ее первый вопрос был "Где мой муж?"!
- "Где мой супруг, где мой Ромео?". Конечно, именно это она и должна была спросить!
Мопс посмотрел снизу на разговаривавших и радостно взвизгнул.
- Через несколько дней, после того, как она немного окрепла, ей позволили читать его письма. Их накопилось несколько десятков. Это был настоящий памятник удивительной настойчивости ее мужа в своей вере. Закончив читать письма, она сказала: "Одно письмо пропало. Оно написано примерно в середине октября. Я знаю, что он очень пунктуален, и мне очень странно, что письма нет". И еще она сказала, что не верит в то, что он покончил с собой. Она попросила к себе следователя. Следователь пришел. Он не мог не прийти хотя бы из вежливости. Но факты были слишком очевидны. Во-первых, покойный оставил ей предсмертную записку. "Дорогая Юлия! Прости меня, если сможешь...". Графологической экспертизой четко установлено, что это его почерк, его отпечатки пальцев на записке, и других отпечатков там нет. Во-вторых, гараж был заперт изнутри на ключ, и ключи от гаража и квартиры были найдены в кармане умершего. Но Юлия твердила, что она не верит в самоубийство. Содержание писем говорило ей об обратном.
Я являюсь одним из врачей, наблюдающих за Юлией во время ее выздоровления. Я слышал ее разговоры со следователем, лейтенантом Самсоновым. Писем я не читал, но та страстность, с которой Юлия была уверенна, что ее муж не сам оставил эту бренную жизнь, вселили в меня твердую веру, что это так. Однако Самсонова переубедить ей не удалось, и он остался неколебим, как гранитная скала под дождевыми каплями.
- И ты хочешь, чтобы я взялся за это дело...
- Я надеюсь, что так оно и случится, - с жаром сказал Борисов.
Холмский скептически улыбнулся.
- Это почему же?
- Потому что я тебя прошу об этом. Я делаю это впервые за время нашего длительного знакомства.
- Ты делаешь мне предложение, от которого я не могу отказаться!
- Я надеюсь на это, - еще раз сказал Борисов. - Кроме того, есть еще некоторые дополнительные обстоятельства, которые могут подогреть твой интерес к этому делу.
- Если ты хочешь сказать мне, что вдова готова заплатить, то я категорически против! Это не тот случай...
Борисов смутился.
- Я совсем не это имел в виду! Оказалось, что покойник был известным исследователем и коллекционером древне-славянской письменности. Вот назови мне навскидку несколько древних славянских книг.
- "Слово о пЪлку Игореве" - это примерно XII век, затем "Повесть временных лет" гениального Нестора, это примерно лет на пятьдесят - сто раньше... И, пожалуй, все... Да, что-то маловато получается.
- А теперь ответь мне на другой вопрос. Известно, что даже простые жители древнего Новгорода были грамотны, и писали друг другу берестяные записки по любому бытовому поводу - их нашли уже несколько тысяч! Однако, посуди сам: если у народа поголовная грамотность, то, очевидно, у него должны были быть и книги. Книги, по которым они учились, куда они записывали мудрость своих предков. А теперь внимание - вопрос: где они, эти книги?
- Вопрос страшно любопытный! Ты меня заинтриговал.
- Покойного Романа Витальевича очень занимал этот вопрос. Известно, например, что многие старинные книги сгорели во многочисленных пожарищах. В частности, во время страшного пожара Москвы 1812 года. Согласно дошедших до нас летописных хроник Псков выгорал почти полностью каждые пять-десять лет. Но какие-то случайные крохи, провалившиеся в трещины лихолетий, остались. Века идут, и из зыбучих песков прошлого время от времени появляются чудом уцелевшие экземпляры, скажем манускрипты из знаменитой библиотеки Татищева, которую якобы полностью поглотил огонь. А ведь в ней было более 30 тысяч древних рукописных книг и свитков!
Так вот. Так случилось, что самую ценную часть своей коллекции за несколько дней до печальных событий покойный передал своему приятелю коллекционеру, о чем тот сам известил милицию, узнав о смерти Романа Витальевича. Коллекционер сделал это заявление потому, что не хотел бы, чтобы на него пала даже тень подозрения в том, что он заполучил уникумы неправедным путем.
- Что именно было передано?
- Несколько старинных манускриптов и, главное, одна книга IX века то ли на дубовых то ли на буковых дощечках, написанная древне-русскими рунами.
- Вот как! И у руссов были свои руны?
- Конечно! Кириллица и глаголица появились на Руси довольно поздно, с распространением христианства, как материальные носители учения о Христе. Именно для того они и были придуманы. А до этого была иеронима, созданная монахом Иеронимом на основе греческих букв, а до нее были "черты и резы", то есть руны. О них упоминает много иностранных современников, в частности живший в X веке сербский черноризец Храбр Звонич.
- Да этой книге цены нет! Но ты-то откуда это все знаешь?
- Из рассказов Юлии.
- Чем еще интересным порадуешь?
- Чем порадую? Тем, что Юлия очень известный в городе гинеколог. Не улыбайся, это очень важно. Потому что надо же было случиться именно тому, что при год назад тяжелых родах она спасла ребенка лейтенанта Самсонова. За это тот ей благодарен до конца жизни и готов оказывать любую помощь твоему расследованию.
- А вот это здорово! Это, можно сказать, везенье. Потому что я уже начал в уме лихорадочно прикидывать, как бы мне добраться до вещественных доказательств по данному делу. Ведь частный сыщик в нашей стране никто, и материалы следствия мне так просто не дадут. В первую очередь я желал бы лично ознакомиться с предсмертной запиской покойного.
- Ну вот, наконец-то слышу знакомые слова, - подобно сытому коту удовлетворенно замурлыкал Борисов. - Стало быть, дело пошло-поехало! Давай теперь попьем, наконец, спокойно чайку.
Необычное дело заразило Холмского. Он весь преобразился. Еще несколько минут назад вялый и медлительный, теперь он источал энергию. Мыслями он уже был полностью погружен в дело. Прихлебывая чай, он сказал:
- Если я взялся за дело, тогда мне нужно организовать две встречи: первую с Юлией, вторую с Самсоновым.
- Это запросто! - отвечал Борисов. - К Юлии можем поехать хоть завтра. Она до сих пор находится в больнице, но до окончательного восстановления осталось уже совсем немного. Она удивительно быстро прогрессирует.
- Тогда не будем тянуть кота за хвост. Чем раньше начнем, тем раньше закончим. Верно, Вилли?
Услышав свое имя, Вилли взглянул снизу вверх на своего хозяина и одобрительно тявкнул.
- В таком случае с утра и поедем к Юлии.
2.За дело берется Холмский
Юлия оказалась миловидной и привлекательной женщиной. Как, впрочем, и большинство женщин-медичек, мимоходом отметил про себя Холмский. Неизвестно, что тому может быть причиною, но женщины, профессионально занимающиеся медициной, почему-то всегда выглядят удивительно хорошо до глубокой старости.
После краткого знакомства, во время которого Борисов представил Юлии Александра Васильевича Холмского, Юлия еще раз рассказала им то, о чем Борисов уже поведал Холмскому. Холмский бегло ознакомился с письмами Романа Витальевича и вынужден был согласиться, что их содержание и заключенная в них вера в успешное выздоровление Юлии противоречат действиям человека, неотступно помышляющего о самоубийстве. По прочтению писем напрашивалось очевидное умозаключение, что если факт самоубийства и имел место в действительности, то решение о столь тяжелом и ответственном поступке было принято Романом Витальевичем внезапно, под давлением каких-то неизвестных собравшимся обстоятельств.
- В этом случае, - негодующе сказала Юлия по поводу последнего умозаключения, - Роман обязательно оставил бы мне подробное письмо, в котором описал бы, почему он так поступает. А от него осталась только жалкая записка "Дорогая Юлия! Прости меня, если сможешь..."! Нет, это так не похоже на него!
- Однако, - заметил Холмский, - в эту схему хорошо укладывается факт неожиданной передачи части своей коллекции своему приятелю коллекционеру. Можно представить себе следующую картину. Допустим, что Роман Витальевич постепенно теряет надежду на ваше выздоровление, Юлия. Но жизнь без вас не имеет для него смысла, и он принимает не простое решение самостоятельно уйти из жизни. Подробного письма он не оставляет потому, что, согласно его решения, вы уже никогда не прочтете это письмо, а для чужих людей, пытающихся разобраться в его смерти, достаточно короткой записки. После этого он передает часть своей коллекции в хорошие руки, чтобы она не пропала бесследно. Это, в общем-то, довольно естественный поступок человека, хоть немного беспокоящегося о результатах своей жизни.
- Нет, нет, нет! - скороговоркой выпалила Юлия. - Во-первых, я не верю в это, а, во-вторых, надо знать Романа Витальевича. Все действия со своей коллекцией он тщательно протоколировал. Особенно это касается таких щепетильных вопросов, как приобретение или передача экземпляров коллекции. Он обязательно сделал бы это через нотариуса или, по крайней мере, написал бы расписку о передаче. А так представляете, что может быть? Ведь этот его приятель коллекционер не сможет никому доказать, откуда у него появились переданные раритеты. Как он тогда будет выглядеть в глазах своих коллег?
- Если говорить об обычной ситуации, то, конечно, так оно и было бы, как вы говорите. Но для человека на пороге смерти многие привычные житейские мелочи становятся несущественными... Я вижу, вижу, что вы не хотите с этим никак соглашаться. Но давайте оставим этот вопрос в подвешенном состоянии, до тех пор, пока мне не удастся убедиться в том, в чем вы и так уверенны, как-то более документально, с фактами на руках.
После этого еще поговорили о пропавшем письме. Из последующих писем было ясно, что письмо было написано, но оказалось, что в это время Роман Витальевич приболел гриппом, и не смог отнести его лично. Но он писал, что передал письмо племяннику Виктору, и тот обещался его доставить в больницу вместе с цветами. Так что письмо, все-таки, было.
- Ясно, что с этим вопросом без племянника мы не разберемся, - сказал Холмский. - Можно тогда хотя бы кратко о племяннике?
- Виктор - это сын моей сестры Надежды, - отвечала Юлия. - Ему двадцать пять лет, он не женат. Очень славный молодой человек. Мы его любим, почти как родного сына. Моя сестра живет в Нижнем Новгороде, а Виктор закончил московский ВУЗ и остался работать в Москве. У него здесь хорошая работа, он прилично получает, один раз даже помог нам материально, когда мы покупали новую мебель. Очень славный молодой человек...
- А где он живет, позвольте спросить?
- Он временно прописан и живет у нас. Но он очень прилично зарабатывает, поэтому покупка собственной квартиры для него это только вопрос времени, причем небольшого. Это мы сами упросили его, чтобы он жил с нами, он долго не соглашался. Но, понимаете - ведь он сын моей сестры. Как я могла допустить, чтобы он снимал где-то чужой угол?...
- Да, хорошо, - сказал Холмский, подводя итоги разговора. - Насчет племянника я все понял, с ним нам нужно обязательно поговорить о письме. А теперь мы с вашего позволения отправимся к следователю Самсонову, и поговорим о некоторых интересующих нас вещах.
***
Ровно через час Холмский с Борисовым были у Самсонова.
- Интересно, - после краткого знакомства спросил его Холмский, - вы рассматривали какую-нибудь другую версию смерти Романа Витальевича кроме самоубийства? Ну, хотя бы теоретически.
Самсонов взглянул на Холмского умным и проницательным взглядом.
- Я понимаю причину глубокой иронии в вашем вопросе, - сказал он. - Кроме того, и Юлия Павловна меня достаточно убедила в том, что другие версии имеют право на существование. Но оглянитесь вокруг: вы, очевидно, забываете, где и в какой стране вы живете. - Он саркастически и немного виновато ухмыльнулся. - Кто у нас, в милиции, будет серьезно заниматься этими версиями? За это ни медали, ни премии не дадут. Я высказывал начальству свое мнение об этой смерти, я отметил несколько фактов, которые не стыкуются с версией о самоубийстве, но начальство велело молчать. Дело очевидное, и оно должно быть закрыто. И по-своему оно, начальство, право: наш отдел и так не успевает разгребать десятки ежедневно сваливающихся на нас убийств. Статистика раскрываемости по району ниже плинтуса. Наш отдел склоняют на каждом совещании все, кому не лень. А здесь такая возможность сразу закрыть хотя бы одно дело. Мне строго запретили заниматься продолжением расследования. Заниматься этим делом в частном порядке я также не могу, потому что об этом станет рано или поздно известно, и тогда неприятностей мне не миновать. Так что для меня ваше участие - это подарок свыше, потому что у меня тоже есть и честь и совесть. Ваше участие - это для меня красивый выход из трудного положения, в которое я попал. Поэтому я буду всячески и с большой радостью помогать вам, чем только смогу.
- Прекрасно! - удовлетворенно воскликнул Холмский. - Я примерно на это и надеялся, потому что с вашей помощью мне будет намного легче. Тогда начнем. Вы только что упомянули о нескольких фактах, которые не стыкуются с версией о самоубийстве. Нельзя ли об этом чуть подробнее?
Самсонов только мягко улыбнулся.
- Я сообщил начальству те факты, которые вызвали подозрение Юлии Павловны, и которые вы уже, очевидно, знаете.
- Ах, вот как! - разочаровано протянул Холмский. - Ну что ж! Ничего страшного. Расскажите тогда, что вы увидели в гараже. Было ли там что-то вас заинтересовавшее?
- Как вы уже вероятно знаете, покойник был найден в своем гараже, на водительском сиденьи своего собственного автомобиля. Мотор автомашины был включен и он просто отравился угарными газами. Типично обставленное самоубийство. Для облегчения своей участи перед смертью он принял приличную дозу реланиума, поэтому он умер во сне. Упаковка "Реланиум" производства польского фармзавода "POLFA" валялась рядом на соседнем сиденьи.
- Вы выяснили откуда снотворное? - быстро спросил его Холмский.
- Выяснили. Несмотря на показную бодрость духа, Роман Витальевич из-за особого положения своей жены очень нервничал и плохо спал. Поскольку это продолжалось довольно долго, то оно стало отражаться на его здоровье и ему пришлось обратиться к врачу. Врач выписал ему это снотворное для успокоения нервов. Так что это были его собственные таблетки, и никто специально его не усыплял. На упаковке медицинского препарата отпечатки пальцев только самого Романа Витальевича. Ключ от квартиры и ключи от двух замков гаража были найдены в кармане его курточки. Гараж был закрыт изнутри. Классическое самоубийство.
- Как обнаружили покойного?
- Сосед по гаражам приехал с работы примерно в 19-00 и увидел валящий из-под двери Вронского дым. Почуяв неладное, он бросился открывать дверь. Но гараж Вронского оказался закрытым. Тогда он позвал на помощь сторожа, вместе они болгаркой срезали петли левой двери и проникли в гараж. Здесь они и увидели все то, о чем я вам только что рассказал. Затем вызвали нас. С наиболее заметных предметов в гараже мы сняли отпечатки пальцев, это обычная практика в таких случаях. Но отпечатки пальцев принадлежали многим людям, и нам это ничего не дало.
- Что-нибудь особое, что бросилось в глаза?
- Особенного ничего не заметили. Покойный перед смертью пил чай из принесенного из дома термоса...
- Отпечатки на термосе?
- На термосе только отпечатки покойного. Кроме того, в гараже не обнаружено ни одной чашки. То есть чай он пил из крышечки термоса. Если в этот момент в гараже был еще кто-то, то вряд ли они стали бы пить из одной крышечки. Следовательно, чай пил только Роман Витальевич...
- Ну, я еще сам схожу, посмотрю гараж, - пробормотал Холмский. - А теперь можно мне взглянуть на записку?
- Конечно! - с готовностью сказал Самсонов. Он раскрыл лежащую перед ним голубую папку с ботиночными тесемками и вынул оттуда продолговатый листок бумаги, на которой были написаны известные читателю слова.
Холмский осторожно взял бумажный прямоугольник в руки и несколько минут разглядывал его со всех сторон.
- Странно! - несколько задумчиво произнес он, продолжая рассматривать записку. - При поверхностном взгляде на эту записку ничего необычного в ней нет, но когда я ее держу в руках, я чувствую, что что-то с ней не так.
Борисов засмеялся.
- Но сенсорные ощущения не могут быть доказательными.
Холмский отвечал на это смешливое обвинение очень серьезно.
- Доказательство есть цепочка логических построений, которая имеет начало и конец. Сложно доказывать, если не известно, что нужно доказывать. Вот именно эту начальную точку доказательств и дают ощущения. Попробуем применить это теоретическое соображение на практике. Иван Гаврилыч! - обратился он к Самсонову, - вы смотрели эту записку в ультрафиолетовых лучах?
- Нет, - опешив, отвечал Самсонов. - Даже мысли такой не было.
- А зря! - назидательно заметил Холмский. - Такие вещи всегда полезно делать с предсмертными записками. Не могли бы вы проделать над запиской эту процедуру?
- Это дело нескольких минут, - сказал Самсонов.
Через пять минут он вернулся озабоченный и пригласил Холмского в комнату с аппаратом, дающим ультрафиолетовый свет.
- В ультрафиолетовом свете на записке проявились какие-то странные знаки, - сообщил он и указал на них концом авторучки.
- А если перевернуть записку? - предложил Холмский.
Самсонов перевернул записку на 180 градусов. Знаки понятнее не стали.
- А если перевернуть ее навыворот? - снова предложил Холмский.
Самсонов послушно еще раз перевернул записку.
- И теперь мы видим, что эти таинственные знаки можно прочитать как "17 окт.", - удовлетворенно сказал Холмский. - А это сразу говорит нам о многом. Это как раз дата пропавшего письма, которая осталась на записке в виде продавленного следа от авторучки. Очевидно, автор написал дату, уже сложив письмо для помещения его в конверт. Таким образом, дата в виде невидимого следа оказалась на начале письма, которое неизвестный обрезал ножницами - это выдает несколько неровная линия обреза - и представил нам в виде посмертной записки Романа Витальевича. Согласитесь, вряд ли бы он сам стал подобным образом готовить записку. Следовательно...
- Следовательно, это убийство...
- По крайней мере, веский факт в пользу этой версии. Потому что еще многое здесь непонятно. Ясно, что мне обязательно нужно посетить гараж. А к вам у меня еще два вопроса. Первый начет реланиума. Что можно сказать о наличии этого препарата по результатам вскрытия?
- Доза реланиума была отнюдь не смертельной. Причиной смерти однозначно является отравление выхлопными газами автомобиля.
- Понятно. И второе. Кроме покойного, в деле по касательной фигурируют еще два лица: приятель коллекционер, который получил часть коллекции, и племянник, который весьма веско может претендовать на квартиру Вронских, если их обоих вдруг не станет. Поэтому вопрос: нет ли у вас случайно фотокарточек упомянутых лиц? Они весьма могут пригодиться где-нибудь для опознания. И попутно - хотя бы краткие сведения о каждом из них.
- В данную минуту фотографий у меня нет, но это не проблема. Они будут у вас завтра, это я вам обещаю. Вместе с "краткими сведениями".
- Прекрасно. Заодно я имею еще одну просьбу: мне нужны ключи от гаража, раз уж я собрался его посетить. Они, вероятно, до сих пор у вас?
- Ключи являлись вещественными доказательствами по делу. Поскольку дело официально закрыто, они должны быть возвращены супруге покойного. Давайте сделаем так: я сегодня же возвращаю их Юлии Павловне, а она передает их вам, если сочтет нужным.
- Договорились.
3) Царица Мэб
На следующий день Холмский получил фотографии племянника и приятеля коллекционера, любезно и оперативно присланные ему Самсоновым вместе с краткой информацией о каждом из фигурантов дела.
- Ну, что ж! Посмотрим, посмотрим..., - бормотал Холмский, выуживая из конверта бумаги и карточки. - Итак, коллекционер, Дьяконов Лаврентий Петрович. Весьма представительный мужчина со знатной окладистой бородой, под стать своей фамилии. О фамилиях и их влиянии на судьбы я мог бы целую лекцию завернуть, но, ладно, сегодня пощажу, в другой раз... Пятьдесят второго года рождения, образование филфак МГУ, работает в нескольких редакциях литературных журналов, собиратель памятников древне-русской литературы. Кандидат филологических наук, диссертация "Краевые диалекты русского языка". Несколько статей на эту тему. Надо бы с ним поговорить... Теперь племянник. Виктор Сергеевич Овчинников, двадцать пять лет, физико-технический институт, сейчас работает... странно... крупье в известном московском казино "Пирамида". Стоило ли для этого заканчивать физтех? Но, впрочем, в нынешнее время чего только не бывает. Наверное, стоило, если он туда пошел. Приятный молодой человек с несколько жестковатыми скулами лица. Да, у такого не забалуешь! Физиономист, пожалуй, увидел бы в этом определенную жесткость характера и настойчивость в достижении своих целей. Данные черты характера могут быть как хорошими, так и плохими, в зависимости от того, куда их развернет его совесть. Но если человек работает крупье...
- Ты хочешь сказать, - оживился сидевший на диване Борисов, - что если он крупье, то значит он последняя сволочь?
Вертевшийся под его ногами Вилли несколько раз агрессивно тявкнул.
- Скажем иначе: я сильно удивлюсь, если это окажется не так. Потому что любая игра на деньги "по-крупному" обязательно связана с махинациями и обманом игрока.
- Не очень лестная характеристика... Интересно, как словосочетание "по-крупному" перекликается с иностранным словом "крупье"...
- Ты говоришь не лестная? Что делать! Профессия накладывает свой жесткий отпечаток. Как бы узнать, донес он переданное ему письмо до больницы или нет? Или припрятал, а потом вырезал из него нужную часть текста...
- А это никак не узнаешь... Вряд ли кто-то из медицинского персонала вспомнит, что именно 17 октября никто не приходил.
- Да, так, конечно, мы ничего не узнаем. Но если предположить, что он причастен к... убийству Вронского, то его могли видеть в гаражах в тот день. Это единственное, за что можно ухватиться в этой версии.
Решено было съездить к гаражам. Это было не очень далеко, минут двадцать езды на автомобиле. Подъезжая к гаражам, Холмский порадовался своей былой предусмотрительности. Как-то в свое время он воспользовался широкой благодарностью высших милицейских чинов, и выправил себе "корочку" частного сыщика.
- Ну что бы я без нее сейчас делал? - говорил он себе под нос. - Разве стал бы со мной кто сейчас разговаривать? Ведь это, в конце концов, подозрительно: ходит, понимаешь, неизвестно кто, выспрашивает, вынюхивает.
Начали со сторожа. Объяснили кто они, показали обе фотокарточки. Сторож Максим, здоровенный детина с бычьей шеей, покачиванием торса выражал легкое сомнение: вроде бы и знакомые рожи, но наверняка сказать не могу. Кажется вот этот, молодой, мелькал тут одно время с Антонио - Антоном Григорьевым, бокс номер... сейчас скажу... - он отвлекся и посмотрел в затертый талмуд на столе, - бокс номер 115. Что касается второго типа, то на фото я его не узнаю, но с покойным Вронским я видел одного похожего старикана в темных очках. Это меня и поразило: на дворе хмурая осень, а он очки затемненные нацепил, как Филя Киркоров на эстраде... Потому и запомнил. Но когда это было - трудно сказать, сейчас уже не вспомнишь. То ли в тот самый день, когда с Вронским несчастье произошло, то ли чуть раньше... Пару недель прошло, все-таки...
Потом сыщики пошли в боксу номер 115. К счастью, Антон Григорьев, высокий молодой человек, возился там со своим стареньким "Фольксвагеном". Виктора Овчинникова он признал сразу, как своего хорошего приятеля. Насчет 18 ноября, даты смерти Вронского, он сначала было замялся, но потом, вспомнив, что это было воскресенье, весело сказал:
- Ну конечно! Был он у меня 18 числа. В кои веки ему в воскресенье выходной дали. Так-то он по воскресеньям вкалывает, бедолага, в своем казино, там это самый рабочий день. Ну, мы по такому случаю решили маленько... гульнуть. В гараж приходили за машиной, хотели на ней поехать. Но она так и не завелась, мерзавка. Вот до сих пор чиню. Мы с расстройства слегка приняли прямо здесь же, и пошли к девушкам...
- Вы не вспомните, когда он пришел. Или, может быть, вы вместе пришли?
- Не понял! - вдруг спросил Григорьев. - Вы его в чем-то подозреваете?
- Его подозревает милиция, - соврал Холмский. Это была святая ложь во имя правды. - Он может иметь отношение к смерти своего дяди, Романа Витальевича Вронского. А его тетка уверенна, что он абсолютно не виноват, она наняла нас, чтобы мы нашли доказательства его невиновности...
- Ах, если так... Пришли сюда мы порознь. Я пришел чуть пораньше, чтобы немного повозиться с машиной. Он пришел позже на полчаса, где-то в половине седьмого. Ну, потом мы посидели немного, с часик... А после этого ушли к девушкам.
- Большое спасибо, Антон.
- Помогут вам мои воспоминания обелить Виктора?
- Я думаю да. Но надо собрать точные сведения о всех его перемещениях в этот злополучный день.
Борисов с Холмским пошли по направлению к гаражу Вронского. По пути Холмский сказал:
- А ведь время прибытия Виктора к Григорьеву вполне укладывается в криминальную версию с его участием. Сосед Вронского приехал примерно в 19, когда заметил дым из гаража, Виктор пришел к Григорьеву в пол седьмого. Пол седьмого время не точное, следовательно, он мог усыпить дядю, включить двигатель и спокойно пойти к Григорьеву.
- Мог, - отвечал Борисов. - Очень даже мог. Сначала припрятал письмо и заранее сделал "предсмертную" записку, затем управился здесь, в гараже. Ключи у него, надо полагать, были, мотив для совершения преступления - квартира его родственников - также весьма веский. Кроме того, сюда очень хорошо вписывается тот подозрительный факт, что ему, по словам Григорьева, "в кои веки дали в воскресенье выходной". То есть всегда по воскресеньям он вкалывал в поте лица, но именно на это воскресенье он почему-то вдруг отпросился с работы. Странное совпадение! Единственное, что в этой версии выглядит натянуто - это передача части коллекции приятелю коллекционеру. В самом деле: если в версии самоубийства эта передача смотрелась худо-бедно естественно - человек собрался оставить этот мир и отдал свою коллекцию в "хорошие" руки, чтоб она не пропала - то в этой версии подобный поступок смотрится странно. С чего бы это нормальному, здоровому человеку отдавать лучшую часть своей коллекции просто так?
- Неплохо! - снисходительно похвалил его Холмский. - Очень неплохо, Валерий! Ты нащупал главное: прокол в подобной логике рассуждений или в возможной логике поступков. Следовательно, что-то здесь не так. Или племянник Виктор не при чем, и наши подозрения против него напрасны, или здесь более сложное развитие событий. Например, коллекционер что-то видел, и племянник купил его молчание. Или в данном случае произошло наложение преступлений: племянник убивает дядю из-за квартиры, как тобой и описано, а коллекционер в это же самое время грабит квартиру. Странным является то, что Роман Витальевич, передавая экземпляры коллекции, не дал какой-нибудь вразумительной сопроводительной бумаги. И поэтому, как легкий переполох в курятнике, возникает естественная мысль: а передавал ли он свою коллекцию добровольно вообще?
В это время сыщики пришли к гаражу Вронского. Срезанные в день смерти покойного петли уже были заварены, и пришлось воспользоваться взятыми у Самсонова ключами.
Открыв гараж и включив свет, исследователи зашли внутрь и некоторое время сосредоточено изучали внутренности. Вдруг Холмский отшатнулся, словно пораженный внезапным ударом тока.
- Ты что, Васильич? - с тревогой выкрикнул Борисов.
Холмский показал рукой на кусок фанеры, прислоненный к стенке, и хрипло крикнул: - Царица Мэб! Черт меня возьми, какое совпадение!
Кусок толстой фанеры, на который он показывал, был, по всей видимости, частью вывески мебельного магазина, на которой от названия остались только три первых крупных буквы - "МЕБ". Рачительный хозяин, очевидно, притащил его в гараж с целью сделать из него что-то типа навесной полки для инструментов.
- Что ты там выкрикиваешь? Какая еще царица!
Холмский замер, прикрыл глаза, и, словно в безумном полузабытьи, начал декламировать нараспев:
- А, так, значит, здесь была царица Мэб!
То повитуха фей. Она не больше
Агата, что у олдермена в перстне.
Она в упряжке из мельчайших мошек
Катается у спящих по носам.
В ее повозке спицы у колес
Из длинных сделаны паучьих лапок...
- С ума сошел! - только и вымолвил Борисов.
- Да знаешь ли ты, кто такая царица Мэб и почему она повитуха? - уже обычным, а не нарочито театральным голосом спросил Холмский. - По древним английским поверьям она помогает рождению кошмарных снов. А наш покойник умер во сне - можно ли представить себе сон более кошмарный, чем этот? По другим же поверьям она подменивала новорожденных младенцев оборотнями. И здесь было так же. Потому что мы знаем, что покойник не сам ушел из жизни, следовательно, рядом с ним стоял человек, которому он доверял, которого он считал свои другом. А этот друг усыпил его и включил двигатель автомобиля. Разве он не оборотень? Это все проделки коварной Мэб!
- Но причем здесь вся эта мистическая чепуха? Ты увидел рисованные буквы на старой фанерке и вдруг начал такую пургу нести...
- Ах, братец мой! Вся наша жизнь состоит из подобной чепухи! В тебе нет ни грамма поэзии, а только сухой рациональный расчет! Как это скучно! Что бы мы делали без этих милых нашему сердцу суеверий - ведь так и свихнуться недолго! Мне, например, пришла в голову совершенно безумная идея. В нашей трагедии слишком много совпадений с Шекспиром: здесь и имена главных персонажей, и то, что с ними произошло. И теперь еще эта Мэб! Вот я и подумал - а не будут ли совпадения продолжатся и далее?
- Полная ерунда! Вот уж чего никогда не ожидал от тебя! - раздраженно сказал Борисов. - Зачем мы вообще сюда пришли? Отпечатки здесь давно затерты, предметы сдвинуты. Ни о чем уже нельзя судить верно. Что ты собираешься здесь найти?
Холмский только издевательски хмыкнул.
- Мы же с тобой уже неоднократно говорили на эту тему. Одно и то же разные люди видят по-разному и делают из увиденного разные выводы. Но, я вижу, материал тобой не усвоен. Тогда, пожалуй, я преподам тебе еще один показательный урок. На первый взгляд здесь искать нечего. Но вот посмотри: что это за кусок резины валяется рядом с воротами?
- Кусок резины, очевидно, просто упал с верстачка.
- А теперь посмотри на дверь. Что ты можешь о ней сказать?
- Обыкновенная гаражная дверь, только слегка перекошенная. Но ведь это, чай, не дворец венецианских дожей, здесь особая точность и подгонка не нужны.
- Небольшой плюс в твой зачет. Оказывается, ты все прекрасно видишь, но не делаешь из увиденного должных выводов.
- А-а! резину хозяин вставлял в створ ворот, если хотел прикрыть их поплотнее, чтоб ворота не растворялись под силой тяжести из-за перекоса.
- Оч-чень хорошо! Еще два плюса. Но зачем это нужно хозяину? Ведь ворота не распахиваются настежь, они просто плотно не прикрываются, оставляя щель в несколько сантиметров.
- Да мало ли? Возможно, он иногда хотел, чтоб его не беспокоили. Например, когда ему хотелось уединиться с каким-нибудь знакомым на предмет распития небольшой бутылки вина. Что делать? У нас не Англия, согреваемая теплым Гольфстримом, у нас суровый русский климат. Иногда просто хочется согреться.
- Теперь один минус. На этот случай, прошу обратить внимание, у него есть более серьезное средство - внутренняя защелка. Так что ему вовсе не нужно городить хлипкую конструкцию из куска резины.
- Да что ты меня, как школьника, воспитываешь! - сказал Борисов с раздражением. - Может, этот кусок просто так валялся.
- Еще один минус: на куске резины придавленности от ребра железной двери и ее прямоугольного каркаса. Следовательно, этим куском все-таки уплотняли дверь. За эту мысль ты уже получил плюс, который остался единственным в твоем славном активе.
- Получается, что кто-то уплотнял этим куском резины дверь, но этот кто-то - не хозяин.
- Великолепно! Произнесены правильные слова, которых я ждал. Еще один плюс. Теперь вопрос: почему он это сделал?
- Если бы он запирал себя изнутри, он воспользовался бы защелкой. Поэтому ответ такой: ему нужно было плотно прикрыть дверь снаружи... Но зачем?... Да ну тебя к черту! Ты пудришь мне мозги. Зачем кусок резины для запирания двери снаружи, если у него в руках были ключи покойного?
- Молодец! - радостно заорал Холмский. - Дай-ка я тебя расцелую! Ты прошел тест на пятерку с тремя плюсами. Раскусил все-таки мои логические бредни! Умница! Как я тебя люблю!
- Да ну тебя к свиньям! - примирительно пробормотал Борисов. Высокая оценка Холмского была ему приятна и сгладила его назревшее раздражение.
- Ну, ладно, - успокаиваясь, сказал Холмский. - Пошутили и хватит. Убийца был весьма не дурак, прекрасно замаскировал свое преступление под самоубийство жертвы, и его явных следов мы здесь не найдем. Но, тем не менее, постараемся что-то отыскать. Вернемся еще раз к фактам. Покойный был отравлен угарным газом автомобиля, а перед этим усыплен реланиумом. По сообщению Самсонова перед гибелью покойный пил чай из термоса. Очевидно, реланиум был незаметно брошен ему в чай. На месте преступления никаких явных улик обнаружить не удалось. Поэтому надо привлекать какие-то другие соображения. Вот, например, вопрос о частоте его появления здесь. Здесь возможны два варианта: либо он часто появлялся здесь, как племянник Виктор, и его очередное появление не вызвало ни у кого особых мыслей, либо он был здесь единственный раз, и постарался сделать так, чтобы его никто не запомнил. Последнее можно отнести к коллекционеру, которого никто из опрошенных по фотографии толком так и не узнал.
Итак, Валерий, что бы ты сказал по поводу наших двух кандидатов на убийцу? У обоих есть веский мотив.
- Для вынесения более верного суждения мы еще не изучали алиби указанных персонажей. Вполне возможно, что после получения этих сведений многое станет на свои места.
- Это верно. Но давай, все-таки, пофантазируем. Допустим, ни у одного из них нет твердого алиби.
- Если бы дело было в Англии, я тебе твердо ответил бы на этот вопрос: это тот, чей мотив "дороже" стоит. Квартира стоит тысяч восемьдесят. А коллекция древних раритетов - неизвестно сколько. Возможно, и миллион. Следовательно, более предпочтительно, что это приятель коллекционер. Но у нас не Англия, в России все возможно. И миллион пройдут рядом не заметят, и за копейку убить могут. И потом - что это ты зациклился на этих двоих? Как-то для тебя это не характерно. Вполне возможно, что здесь есть некто третий, а упомянутые славные ребята не при чем.
4) Брат Лоренцо
- И что теперь? - спросил Борисов после того, как они вместе с Холмским покинули пределы "крытой стоянки на 250 автомобилей". - Я, честно говоря, ума не приложу.
Холмский засмеялся, заразительно и весело.
- Это потому, что ты пытаешься оттолкнуться от имеющихся фактов. А факты весьма интересные. Все указывает на то, что совершено самоубийство. Все, кроме одного: доказано, что посмертная записка сфальсифицирована из письма покойного своей супруге. Но этот единственный факт перевешивает все остальное. Это как если бы в земном пространстве, управляемом силой тяжести, вдруг обнаружилась бы аномальная зона, в которой тела не падают вниз, а парят куда-то вверх.
- Это меня и смущает...
- Напротив! Это должно не смущать, а вдохновлять. Поскольку мы точно знаем, что в пределах земного тяготения согласно утверждению почтенного сэра Исаака тела не могут не падать на землю, значит что-то не так в эксперименте. Сам же факт убийства у нас не должен вызывать никакого сомнения. Нужны доказательства. А если нужны доказательства - мы будем их добывать!
- Экий ты, брат, самонадеянный, просто диву даюсь!
- Посмотрим! - весело сказал Холмский. - Если хочешь - поехали, съездим вместе тут кое-куда. Вероятность успеха невелика, но съездить нужно обязательно. Надо проверить одно интересное соображеньице.
- К сожалению, именно сейчас не смогу, мне обязательно нужно быть через час на консилиуме по одному больному. Я не могу подвести коллег. Если я не приду, то консилиум отложат, всех снова соберешь не скоро, а больному ждать некогда, он и умереть может...
- Жаль, - с видимым сожалением сказал Холмский. - Мне, как всегда, будет не хватать твоего полного здравого смысла ума. Как это ни парадоксально, но именно отрицание здравого смысла часто приводит к нужным результатам в расследовании. Твои здравые рассуждения я использую как противовес для поиска извращенного смысла в действиях и мотивах преступника. Но ничего страшного, постараюсь один управиться. Вот только довезу тебя до ближайшего метро.
Вечером Холмский сам позвонил Борисову, и предложил ему съездить вдвоем к коллекционеру. Борисов к тому времени уже освободился от своих медицинских обязанностей и с радостью согласился.
Коллекционер жил на Планерной. Это было не далеко, и наши пинкертоны добрались туда довольно быстро, не более, чем за полчаса. Лаврентий Петрович их уже ждал. Он открыл им дверь и любезно пригласил их к столу на чай. К чаю, по русской традиции, прилагался армянский коньяк "Арарат".
- С чем пожаловали? - после обмена приветственными восклицаниями спросил хозяин.
- Мы к вам пришли, достойный брат Лоренцо...
- Лаврентий, - поправил Дьяконов, - Лаврентий Петрович, если угодно...
- Ах да, конечно, - Лаврентий Петрович. Простите меня. Мы только что по дороге к вам вспоминали трагедию Шекспира, и ее образы и имена до сих пор стоят у меня в голове...
- "Ромео и Джульетту"? Ну, конечно! "Нет повести печальнее на свете, чем повесть о Ромео и Джульетте". Жизнь и трагедия этой великолепной пары, Романа и Юлии, всем напоминает об этом.
- Мы пришли, Лаврентий Петрович, уточнить некоторые моменты последнего дня Романа Витальевича. Нас попросила об этом его вдова, и мы не смогли ей отказать в этом.
- Конечно, конечно! - несколько поспешно сказал коллекционер. - Ведь покойный был и моим другом...
- И, надо полагать, вашим очень хорошим другом, Лаврентий Петрович, если он решил оставить вам самую ценную часть своей известной коллекции, - заметил Холмский. - Поэтому у меня к вам несколько простых вопросов. Вот первый из них: были ли вы в тот день в гараже?
Коллекционер внимательно посмотрел на Холмского, что-то прочитал в его лице понятное только ему одному, тяжело вздохнул и сказал:
- Был.
- Почему же вы не сказали об этом доблестному стражу Самсонову?
- Но как я мог? Ни в чем не виноватый, я сразу стал бы виноват во всем.
- Что-то вы вдруг заговорили рубленым ямбом! Вас пока никто не обвиняет. Но перед тем, как прийти к вам, мы уже знали, что вы были в тот день в гаражах. Вас узнал сторож, несмотря на то, что вы в пасмурный осенний день надели темные солнцезащитные очки. А вот после этого начинается скользкая стезя разнообразных домыслов о ваших дальнейших действиях. И нам хотелось бы знать вашу версию происшедших там событий.
Коллекционер задумался, и его глаза затуманились печальным выражением.
- Вы знаете, задним числом, когда после эйфорического опьянения необычными обстоятельствами наступает время трезвого анализа происшедшего, я пришел к выводу, что я был не прав, когда согласился принять у Романа Витальевича часть его коллекции. Не надо было мне этого делать! Но тот день, когда его не стало, весь был какой-то необычный. Он позвал меня к себе на просмотр нового поступления в его коллекцию, ему удалось раздобыть несколько разрозненных страниц древнего "Боянова гимна", того самого, который как сенсация был впервые опубликован Державиным в 1812 году. Несколько часов мы просидели над ветхими листочками, пытаясь проникнуть в их содержимое. Затем он вдруг заговорил о себе. О том, что он в полном отчаянии из-за положения своей жены, что он уже не верит в ее возможное выздоровление. Он и раньше заговаривал об этом, но в тот день это было совсем по-другому, он говорил как человек, уже принявший какое-то свое окончательное решение. И действительно, он затем стал говорить о том, что он не видит смысла своего существования без Юлии, и что он собирается оставить этот мир. Нет, нет! Не подумайте, что он говорил о самоубийстве! Он говорил о том, что уйдет в монастырь. Он сказал, что у него уже есть об этом договоренность с настоятелем Свято-Валаамского монастыря, отцом Никандром. Он говорил это твердо и спокойно, и мои доводы на него не действовали. Затем он неожиданно предложил мне часть своей коллекции. Он сказал, что его больше не интересуют ценности суетной мирской жизни, его не интересует и коллекционирование. А единственный человек, которому он может спокойно вручить свои маленькие шедевры без горькой мысли об их возможной утрате для цивилизованного человечества - это, по его мнению, я.
Не знаю, знакома ли вам страсть коллекционирования, но, как и всякая страсть к подобным вещам, она слегка безумна. Реальность поплыла у меня перед глазами. Я не помню, какими словами он убеждал меня. Сначала я категорически отказывался, но потом в какой-то момент сдался под напором его страстных убеждений. Все было как в тумане... И он, все-таки, всучил их мне, несколько рукописей и свой главный раритет, книгу рун на буковых досках!
Коллекционер прервался и оглядел своих собеседников. Но Холмский с Борисовым слушали его внимательно и ожидали продолжения, поэтому он продолжил свой рассказ.
- Но вас, очевидно, в первую очередь интересует, каким образом я оказался в гараже. Вы знаете, этим я обязан странностям человеческой натуры. Это я называю шутками разума. Человек странно устроен: иногда великие мысли почему-то приходят к нему не в кабинете за письменным столом, а в туалете, или, скажем, в гараже. Сядешь за письменный стол, положишь перед собой пачку чистой бумаги, возьмешь авторучку - а мыслей нет. И сидишь, как дурак! Или наоборот: вылезаешь из переполненного автобуса с авоськой в зубах - и вдруг на тебе! Осенит. Прохватит! Но не всегда успеваешь донести до дома и записать - расплескиваешь по дороге. Кому не знакома подобная ситуация? Вот так же было и с нами. Мы посидели некоторое время над расшифровкой обретенных Романом Витальевичем листов, поломали голову - ничего не выходит! И здесь он вспомнил, что неделю назад ему в гараже пришла одна прекрасная мысль по поводу расшифровки рун. Он записал ее карандашом на каком-то жалком листке бумаги, а потом что-то отвлекло его и он забыл о ней, и только сейчас вспомнил. Но вспомнил не саму мысль, а то, о чем она. Саму же мысль он уже, убей бог, не помнит. И так нам обоим захотелось прочитать, что же это там за великая мысль пришла ему в голову, что мы не выдержали. Он взял с собой термос с чаем, потому что на улице было довольно холодно, и мы пошли в гараж. Безумие того дня продолжалось.
Теперь что касается моих темных очков. Это вовсе не солнцезащитные очки, которые я якобы нацепил для сокрытия своего лица. Стекла в этих очках не затемненные, а зеленые, для смягчения спектра солнечного света. У меня болят глаза и мне прописали носить эти очки. Вот они!
Он достал с книжной полочки и показал свои очки. Это действительно были очки в тяжелой роговой оправе, с зелеными лечебными стеклами. Присутствовавшие некоторое время их рассматривали.
- Далее мы пришли в гараж, нашли листок с указанным текстом, он, оказывается, просто валялся под верстаком, но... дальше этого дело, к сожалению, не пошло. По тем обрывкам слов, которые там были нацарапаны, он, как ни старался, никак не мог восстановить утерянную мысль. Мы пробыли в гараже час. Уже немного протрезвев от безумной эйфории, я спросил его о каком-нибудь сопроводительном документе, подтверждающем передачу мне прав на подаренные мне раритеты. Он отмахнулся от меня, и сказал, что это мы успеем сделать завтра. После этого он озабочено сказал, что ему нужно остаться в гараже одному, и тогда он, скорее всего, вспомнит свою мысль. Я вынужден был его покинуть. Но перед тем, как я окончательно ушел, мы договорились, что встретимся на следующий день в десять часов дня и оформим передачу мне части его коллекции. Вот, собственно и все, что я могу рассказать вам. Что там в гараже было после моего ухода, мне не известно. Так же, как и вы, я могу только догадываться.
Холмский поднялся со стула и прошелся по комнате, разминая свои слегка затекшие ноги.
- А на следующий день выяснилось, что он ушел из жизни...
- Это стало для меня страшной неожиданностью. Я внезапно понял, в какую гибельную ловушку я попал, не успев оформить бумаги о передаче коллекции. И я тотчас решил пойти в милицию и рассказать обо всем.
- Ну, не обо всем, Лаврентий Петрович, не обо всем. Кое-что существенное вы, все-таки, от следствия утаили. Но еще большей неожиданностью для вас оказалось то, что Юлия очнулась от комы. Ведь, не случись этого, не произошло бы и всего остального, в частности не было нашего визита к вам.
- Я не скажу, что ваш визит мне особенно приятен, но я не пойму, на что вы намекаете. Юлия выздоравливает - и слава богу, я этому крайне рад. Я так же страшно огорчен, что все так получилось, ведь Роман Витальевич был бы сейчас жив, если бы он так трагически не поспешил со своим решением... Кроме того, я понимаю, что решение о передаче мне части коллекции принималось Романом Витальевичем в иных обстоятельствах, и я готов незамедлительно вернуть вдове переданные мне раритеты, если она сочтет это нужным.
- Это само собой, Лаврентий Петрович, это само собой. Но есть еще одно обстоятельство, которое в корне меняет дело...
- Какое же, позвольте узнать? Вы говорите какими-то загадками...
Холмский посмотрел на коллекционера как-то грустно и обреченно.
- Да какими уж там загадками! Объясните нам, уважаемый Лаврентий Петрович, зачем именно в тот самый день, когда не стало Романа Витальевича, вы сделали дубликаты его ключей от гаража и квартиры?
Коллекционер сначала побелел, потом посерел и сжал свои руки в кулаки.
- Это неслыханное обвинение!..
Холмский между тем спокойно продолжал.
- Вы так говорите, Лаврентий Петрович, потому что вам, как и любому умному и расчетливому человеку, кажется, что ваше преступление идеально, и никаких его следов мы обнаружить не сможем. В частности, я думаю, что и самый тщательный обыск не найдет у вас тех самых дубликатов ключей, о которых я говорю, потому что вы от них не спеша и обдуманно избавились...
- Это неслыханная наглость..., - только и выдохнул коллекционер.
Холмский по-прежнему был невозмутим.
- Но между тем, Лаврентий Петрович, вас очень хорошо запомнил слесарь из "Металлоремонта", Арсен, где вы имели оплошность делать дубликаты ключей. Как и всякий профессионал в своем деле, которому бросаются в глаза несущественные для остальных мелочи, он сначала обратил внимание на необычность заказа: редко кто одновременно делает дубликаты таких разный ключей, как аккуратные ключи от квартиры и громадные ключи от гаража. Обычно это разнесенные во времени события, приуроченные, как правило, к моментам въезда в соответствующие помещения. Вы объяснили ему, что потеряли основную связку ключей, что ключи остались у вас в единственном экземпляре имеющихся дубликатов, и вы хотите сделать с них копии, чтобы не попасть в щекотливое положение. Вот именно в этом и была ваша ошибка, вы с ходу не смогли придумать более убедительной версии на неожиданный вопрос мастера. Он же, как человек опытный, тотчас обратил внимание на то, что предоставленные ключи никак не могут являться дубликатами, которыми обычно никто не пользуется. Они были слишком "заезжены" от частого использования. Это были основные ключи, и это вызвало удивление свидетеля: зачем нужно было сочинять такую нелепую историю? При этом, рассказывал слесарь, заказчик был весьма нетерпелив, просил отложить все дела и изготовить дубликаты ключей в его присутствии как можно скорее... Поэтому у мастера была отличная возможность хорошенько разглядеть необычного посетителя, пока тот топтался с другой стороны приемной стойки. Так что нет никаких сомнений: это были именно вы, он узнал вас по предъявленной ему фотографии. Он согласен подтвердить это под любой присягой на суде.
- Он мог оговорить меня, - глухо произнес коллекционер. - А кроме этого так называемого "свидетеля" у вас против меня ничего нет.
- Вы ошибаетесь, - улыбнулся Холмский. - Есть одна очень веская улика, наличие которой вам также надо как-то разумно объяснить. Это "предсмертная" записка покойного. При тщательном изучении этой записки в ультрафиолетовых лучах было установлено, что она является верхней частью письма Романа Витальевича к жене, которое так и не было доставлено адресату. Преступник выкрал письмо и отрезал от него верхнюю часть, соорудив таким образом записку. Пропажу письма первой обнаружила Юлия. Затем из последующих писем покойного выяснилось, что он в тот день заболел гриппом, и попросил племянника Виктора отнести написанное письмо вместе с цветами. Несколько часов назад я встретился с Виктором, и он рассказал мне, что у больницы случайно встретился с вами, и вы любезно согласились выполнить его поручение, поскольку сам он спешил, а вы именно туда и собирались. Кроме того, при просвечивании записки стал виден след пальца, оттиск которого не принадлежит покойному, а Виктор письмо из конверта не вынимал. У нас пока нет для сравнения ваших отпечатков пальцев, Лаврентий Петрович, но я уверен, что если мы получим в милиции эти образцы, то...
Коллекционер задохнулся и расстегнул ворот рубашки, освобождая шею от тугого ворота. Кровь прилила к его лицу.
- Хватит. Мне остается только сделать признание... Безумная страсть к коллекционированию погубила меня.
- Ваша страсть к коллекционированию весьма достойная, и не она есть причина ваших несчастий. Вас погубила пагубная мысль о возможности легко разбогатеть, если воспользоваться столь благоприятными для вас обстоятельствами... А это уже совсем другое дело.
*
После этого в квартиру по мобильному телефону был вызван "стражник" Бальтазаров, присланный Самсоновым, который все это время по договоренности с Холмским ожидал в автомобиле рядом с домом коллекционера, и последний был торжественно передан ему непосредственно в руки.
- Бальтазар уводит брата Лоренцо со сцены..., - задумчиво сказал Холмский. - Трагедия окончена. Парис, то бишь Борисов, вместе с Герцогом Веронским, то бишь со мною, уходят, произнося финальную речь.

"Нам грустный мир приносит дня светило -
Лик прячет с горя в облаках густых.
Идем, рассудим обо всем, что было.
Одних - прощенье, кара ждет других.
Но нет печальней повести на свете,
Чем повесть о Ромео и Джульетте".
Занавес!
- Да, но, черт побери! Как ты догадался? Что тебя надоумило пойти в "Металлоремонт"? - удивлялся Борисов, когда они с Холмским вышли из дома на улицу. - Мне это и в голову не пришло бы!
- Что надоумило? Логика рассуждений. Если это убийство, то как его можно было сделать? Ясно, что убийца использовал реланиум для усыпления жертвы, следы реланума нашли в желудке погибшего. Но вот он усыпил жертву. Для совершения своих зловещих планов ему остается только завести автомобиль и уйти. Но для правдоподобности версии самоубийства ключи жертвы должны быть при ней, а дверь закрыта на ключ. Поэтому вопрос: как убийца это проделал? Он должен был сделать дубли ключей. Следующий вопрос: Как и когда он сделал эти дубликаты? Ведь у живого человека стащить ключи довольно затруднительно. Причем стащить нужно было три ключа сразу - один от квартиры и два от гаража. Он мог изловчиться и сделать оттиски заранее. Но сделать ключи по оттискам - это еще надо уметь. А отдавать слепки слесарю - это надо объяснить, почему он делает ключи с оттисков. Гораздо удобнее и незаметнее сделать дубликаты прямо с ключей. Это не вызовет подозрений. Но когда он мог завладеть ключами? Когда он усыпил жертву. После этого он закрыл дверь на ключ снаружи, и поехал делать дубликаты. Пришлось спешить, поэтому он сделал это в ближайшей мастерской. Вот такая была у меня логика рассуждений. Далее оставалось проще простого: найти ближайшую мастерскую и расспросить человека, который работал там в день убийства.
- И тебе, конечно, повезло, что слесарь вспомнил этого заказчика. Это была большая удача.
- Мне стыдно себя цитировать, но приходится. Удача ли это? В каком-то смысле да, но верно движущийся локомотив рано или поздно доедет до своей цели. Везет только дуракам, а у умных получается так, как они это и задумывали. Так в первом пункте "Металлоремонта" приемщик не смог подтвердить, что видел кого-нибудь из двоих, чьи фотографии ему были предъявлены. Зато он дал парочку адресов других пунктов "Металлоремонта" в ближайшей округе. Во втором пункте также не смогли вспомнить указанных на карточках лиц. А вот в третьем как раз и нашелся тот самый мастер Арсен...
Борисов удовлетворенно кивнул.
- И последнее: зачем ты соврал насчет отпечатков пальцев на записке? Ведь я знаю, что их там не было!
- Это блеф, обычный прием коварных следователей, включая милейшего Эркюля Пуаро. Как ни странно, этот добряк частенько пользовался этим приемом, если был уверен в обстоятельствах. Например, именно таким образом он заставил преступника раскрыться в финале романа "Азбука убийства", когда объявил о его найденных отпечатках пальцев на печатной машинке мнимого убийцы Александра Бонапарта Систа. Хотя отпечатков там не было! Сам я называю этот прием "Финт ушами". Иногда очень хорошо действует.
P.S. Цитируемые строки даны в переводе Т.Щепкиной-Куперник.

Содержание
Дело обойных маньяков
Домашние тапочки и пчелы
Сокрытое в листве
Смертельная листва
Кленус, любитель грамматики
Четыре медных таблички
Тайны шекспировской трагедии

Взято с http://samlib.ru/

Создание сайтов в Ростове-на-Дону, продвижение сайтов в Ростове-на-Дону
Создание и продвижение сайтов в Ростове-на-Дону WEB-студия Rostov-Design
Rambler's Top100